Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я ему спокойно уже, даже вроде буднично рассказала, как в госпитале работали вместе, пожалуй дружили даже, как на войну мне написал, чтоб перевелась к нему в часть. Теперь вот приехал… Откуда ему было знать, что я уж замужняя, что первенькую девочку уж похоронили, вот вторая появилась, даст Бог, вырастет…

— А Витя приедет, вот помяни мое слово. Переживет обиду, которая здесь на него свалилась, и приедет… Да и не только ведь на него: как пойдет, дак… Тебе уж скоро на работу, или как? Декретный-то отпуск, однако, кончится вот-вот?

— С понедельника, через три дня. А я пока никак не пристрою свое горе, все думаю, соображаю, как быть, как жить? Дров бы надо купить, пока сухие да не больно дорогие. Вон Володя оставил под чашкой пятьсот рублей. Я не просила. И не видела, когда он их туда положил, и ничего не сказал…

— Хорошо и сделал. Вот тебе на дрова-то и хватит. Говоришь, Иринку в ясли отдавать придется? Жалко девушку. Не знаю, какой уж там уход, догляд, питание. Меня, по правде сказать, больше беспокоит, чтоб болезнь какая там не пристала… Часто такое случается, как послушаю. И матери с двумя-то не совладать — она, бедная, и так уж через силу живет. Дал бы Бог, чтоб еще пожила, подольше… Как мы без нее станем? Пропадем. Азарий женится и отойдет. Вон Сергей-то и в городе, и не больно в нужде, а зайти попроведать никак, видать, время не выберет. Ну да ладно, как живут, пусть и живут… И Тоне не больно позавидуешь: попивать он и до войны любил, а теперь, после такого ранения, и вовсе бы об этом думать не надо, только едва ли это его остановит. А пить станет — грех в семье, недовольство начнется… Я маленько покурю в дымоход, а лучше, дак на улице зобну раз-другой — и мы с тобой еще поговорим, побеседуем… С тобой разговаривать мне глянется — все понимаешь, никого не ругаешь, не жалуешься… А так-то я все больше молчу, однако, об чем только иной раз и не передумаю… и вспомню чего, и думаю, как бы вот тебе пособить, а чем? Возможности наши ты сама знаешь… А Толька-то, варнак, бойкущий растет и смышленый… Отец-то его вам не пишет? Да он и никому не напишет — оставил свое горе на нас и живет где-то… Ну, его-то, Петра-то, я, признаться, ни понять, ни полюбить не успел, был — и не был… Одна и память: Калерия бедная в земле сырой уж третий год, и парнишке какая жизнь выпадет?.. Еще маленько покурю схожу…

А благодать-то какая на улице! Так и не уходил бы… Если погода устроится, дак скоро и сенокосить бы начинать надо… Говорил как-то с Азарием помочь управиться с сенокосом, а он… Софья, говорит, хоть и косенькая, зато наилучшая помощница на сенокосе!.. Болтун! То сказал, мол, назови срок-время — приведу двух дружков, и ты только промежки успевай считать… Иной раз гляжу на него: вроде парень умный, сообразительный, башковитый, иной раз понаблюдаю, дак невеселые думы появляются. Всех сподручней да исполнительней у нас Валька был, царство ему небесное. С малых лет к делу относился серьезно, с понятием. Вася дак мал был, на подхвате — сено ворошить да вытаскивать из кустов. Таська — девчонка, че с ее возьмешь? Да она и теперь не переделает. Азарий-то, пожалуй, пособит, глаза бы токо не разболелись… А вы уж с матерью тут домовничать станете, управляться на два дома, и корову обиходите, подоите… Подлей-ко еще горяченького — так хорошо нутро греет…

— Папа, у меня ведь и вина немного есть, может, выпить хочешь?

— Седни, пожалуй, не стану. Спать пойду. И ты спи, спите обе. Утро вечера мудренее. Так хорошо побеседовали. Да, Марея, ногти бы мне еще постригла — отросли, цепляться стали, неловко с имя.

Я осторожно, но и с тщательностью постригла отросшие, ломкие ногти у папы на руках и на ногах. Потом и бороду подровняла.

— Вот спасибо тебе, вот хорошо как обиходила меня. Дай Бог здоровья. Ну, оставайтесь с Богом! Сенки я сам запру, а изнутри закройся на крючок… мало ли.

В оставшиеся до работы дни я в лесничестве все-таки выписала дров, а конновозчик из «Швейника» привез. Хватило рассчитаться за все. Кое-что подготовила из одежды — для себя, чтоб на работу ходить. Груди располнели — подобрала что с застежкой спереди, где швы выпустила с боков, тогда запас делали приличный: по два сантиметра на ту и на другую сторону шва. Обувь — туфли и парусиновые босоножки — почистила. Только как быть с Иринкой — на кого ее оставлять — ничего придумать не могла. Поговорили с мамой, и она сказала, Таисья отпуск берет — вот пусть и водится с Толиком, а я с Ринкой-то как-нибудь управлюсь. Кормить прибегать станешь — недалеко, пеленок сухих да рубашонок оставишь. Мне ведь утром, пока с коровой, то да се — некогда, а днем-то посвободней. Когда и в седухе посидит… ничего. За этим, правда, глаз да глаз нужон, но пока погода жаркая, дак он все больше в ограде, отец инструменты прибрал подальше, вертушку на двери в огород сделал выше, чтобы не дотянулся. Ничего…

Полина по-прежнему нет-нет да и забежит и однажды сказала, что через неделю поедет в командировку в Пермь, дней на пять. Тебе — спросила — ничего не привезти? И я попросила ее, если у нее будут деньги, то купила бы она мне плащ болоньевый — зонтика нет, да и с ребенком, если куда, то неловко, а плащ бы хорошо, да если с капюшоном.

Как-то нагрела я много воды, чтоб и Иринку выкупать, и кое-что постирать, и самой обмыться — корыто большое, и я уж приспособилась… После работы сразу забрала у мамы Иринку, накормила, перепеленала и поспать положила — до ночи еще долго. Когда девочка уснула, я взяла ведро и тряпку, переоделась в старенький халатик и пошла к маме — вымыть в кухне пол. Не успела дойти до маминого крыльца, слышу, кто-то окликнул меня, повернулась — посреди ограды, почти у наших сенок, стоит Полинка. Я ведро оставила и поспешила к ней:

— Здравствуй! — улыбаюсь ей. Она смотрит на меня как-то странно, будто меня и не слышит, только смотрит и смотрит. — Ну что, купила плащ? — спрашиваю и