Роден - Дэвид Вейс

Кале. Огюсту, который вышел победителем на конкурсе[87], было поручено создать памятник в честь героических граждан города Кале, которые в 1347 году добровольно сдались в качестве заложников королю Англии Эдуарду III, решив пожертвовать жизнью, чтобы спасти население осажденного города. Одно из самых драматических событий в истории Франции. После героической защиты города от войск Эдуарда III, длившейся почти год, голод вынудил Кале сдаться. И когда английский король стал угрожать разрушить город до основания и уничтожить всех его жителей, шесть граждан добровольно сдались Эдуарду III; они вышли к нему с веревками на шее и с ключами от города в руках, исполненные решимости пожертвовать собой ради своих сограждан. Эта история потрясла Огюста. «Граждане Кале» стали его любимым детищем. Он принялся за работу с фанатическим рвением.

II

Буше считал, что Огюст сошел с ума, и это не удивляло Огюста, но, когда к Буше присоединилась Камилла, это ему не понравилось.

Он стоял перед рабочей моделью «Граждан Кале», Буше и Камилла — позади него, и ему хотелось прогнать обоих. Но Буше пришел в эту мастерскую на бульваре Вожирар на Монпарнасе, чтобы помочь, да и на Камиллу жаловаться грех — потрудилась немало.

Была уже полночь. Огюст с Камиллой работали с раннего утра, наспех пообедав куском телятины и супом из капусты, запив все это несколькими глотками «Контро». Камилла падала от усталости, но Огюст еще не кончил. Словно желая доказать, что они неправы, Огюст в домашних туфлях прохаживался вокруг фигур «Граждан», а Камилла в ожидании приказаний ходила за ним по пятам, как во сне.

Буше повторил:

— Вы сошли с ума, и не только потому, что увеличиваете число фигур, — такой работой вы доведете себя до сердечного приступа.

— Он встает в шесть утра, — прибавила Камилла, — в семь уже в мастерской, и ни одного перерыва, разве что поесть. Работает и при свечах, каждую ночь, как сейчас, а ведь в мастерской так сыро, что если и не будет сердечного приступа, то все равно, того и гляди, простудится насмерть. И руки у него болят. Ревматизм, хотя он и не признается. Вот увидите, заболеет хроническим ревматизмом, как его друг Ренуар, если не будет беречься.

Огюст перестал ходить вокруг скульптуры, их доводы как будто подействовали. Буше продолжал:

— Да и работаете вы как-то странно. Не доводите одну работу до конца и уже принимаетесь за другую. Трудитесь одновременно над многими скульптурами. Не удивительно, что никак не можете закончить монументальные вещи, такие, как «Врата».

— Меня тянет неизведанное, а это отнимает время и силы, — сказал Огюст.

Он чинил стены мастерской, заделывал трещины, глиной и тряпьем, чтобы утеплить помещение, но руки все равно коченели.

Буше сказал:

— Камилла, поговорите вы с ним, я не могу. Предполагалась одна фигура, а теперь он хочет лепить шесть. Господи, пока он закончит этот памятник, кто знает, сколько фигур ему еще захочется сделать?

— Шесть, — сказал Огюст. — Окончательно. Ни больше и ни меньше.

— Он сдержит свое слово, — сказала Камилла. — Придется сдержать. На постаменте больше нет места.

— Их должно быть шесть, — сказал Огюст. — Шестеро граждан сдались в качестве заложников.

— Но муниципалитет Кале просил только одного, — настаивал Буше, — Эсташа де Сен-Пьера, вожака и самого знаменитого из всех. Я знаю, что власти Кале недовольны вашим решением лепить шесть фигур. Жители города считают вас ненормальным и называют «сумасшедшим Роденом».

Огюст упрямо повторил:

— Фруассар, величайший историк этого времени, говорит, что героизм проявили шестеро, а не один.

— Но шесть фигур — ведь это так дорого, Огюст, — сказала Камилла.

Огюст процитировал Фруассара: «Шестеро граждан босиком, с обнаженными головами, с веревками на шее и ключами от города и замком в руках, дрожа от страха, холода, терзаемые душевными муками, попрощались со своими родными, уверенные, что никогда их больше не увидят».

— О! — воскликнул Буше. — Я согласен, что это трогательно. Но неразумно.

Огюст задумчиво проговорил:

— Как я могу пойти на компромисс? Шестеро граждан этого не сделали.

— Но Кале предлагает за шесть фигур те же деньги, что и за одного, — напомнила Камилла.

— Знаю, — мрачно сказал Огюст. — Назначенная муниципалитетом плата за весь проект вряд ли покроет расходы на одну фигуру.

— И еще расходы на материал, литье, архитектора, поездки в Кале, — продолжала Камилла. — Даже на одной фигуре ты ничего не заработаешь. А шесть, Огюст, влетят тебе в несколько тысяч.

— Кале торгуется уже несколько лет, — сказал Буше.

— Вы правы в одном, Буше. Эти бесконечные переговоры сведут меня с ума. Они спорят обо всем — о сроке, о размерах фигур, о том, где установить памятник, об окончательной цене. Сейчас они говорят — да, через минуту — нет. Словно на качелях, с которых вот-вот сорвешься.

— Но ты с каждым днем все упорнее работаешь над этим заказом, — сказала Камилла. — Скажи почему, Огюст?

Огюст, казалось, пропустил это мимо ушей.

— Единственное, чего у меня в избытке, так это обещаний, бесконечных обещаний, — пробормотал он. — Не удивительно, что работа идет так медленно. Какая сложная группа! Групповая скульптура всегда самая сложная.

— Но почему же тогда ты уперся на своем? — Настаивала Камилла.

— Скульптор тут может дать волю фантазии. Он может создать ни с чем не сравнимый памятник.

— С «Вратами», во всяком случае, если вы их когда-нибудь закончите, дело обстоит более определенно, — сказал Буше.

— И у нас столько мучений с моделями, — сказала Камилла. — Все ему плохи.

— Даже сын? — спросил Буше.

— Маленький Огюст? Я могу использовать его, лишь когда он приезжает в отпуск из армии, но он позирует только за деньги.

— Он подходит для одного из граждан, — сказала Камилла.

— Может быть, и придется взять его, ничего лучшего я не могу найти. Но только хвалить его не за что. — Огюст все еще не простил сыну его доноса. Парень считал при этом, что совершил благородный поступок, — вот что самое оскорбительное.

— А Пеппино? — спросил Буше. — Я слышал, он вернулся.

Впервые за весь вечер Огюст улыбнулся.

— Да, но без Лизы. Я спросил, что случилось, он выглядел таким постаревшим и усталым. «Нет, отцовские обязанности мне не по силам, маэстро, — сказал он. — Баста, быть отцом — слишком трудная работа». Вид несчастный, что было делать?

— И прожился, верно, до последнего, — сказал Буше. — Он все еще хорошая модель?

— Только когда заинтересован. Но для «Граждан» не годится. Слишком благороден. Вот для Христа подходит. А «Граждане» были простые люди. — Огюста вдруг осенило. — Вельможа! Буше, стойте спокойно, сделайте печальное, удрученное лицо.

Буше сказал:

— Я печален и удручен, когда вижу, как вы растрачиваете свою энергию.

— Примите