Роден - Дэвид Вейс

что он видел перед собой, он любил говорить: «Я ничего не выдумываю, только воссоздаю то, что есть в природе». Но в ее присутствии он испытывал такую полноту чувств, что все окружающее представало в ином свете. Рядом с ней он не был холодным наблюдателем, не мог мыслить трезво.

Огюст промолчал, лицо его было бесстрастно; Камилла надменно заявила:

— Я ведь не кокотка из дорогих, и можешь не повторять, как много я для тебя значу. Мне надоело слышать, как я красива, украшение твоей мастерской. Что ни говори, а это всего лишь «приют любви».

Как ни желанна была она в эту минуту, Огюст не стерпел.

— Я тебя не держу. Возьму другую модель для «Поцелуя». Маргарет.

— Она слишком холодна — англичанка! — Камилла была в ужасе.

— Рени?

— Провинциалка. И такая наглая рожа.

— Иветта?

— Просто экономка. Подожди.

— Чего? Пока ты снизойдешь? Я не могу так работать.

— Прошу тебя, Огюст. — Она должна убедить его. Если он уступил, значит, любит. Это будет с его стороны жертвой во имя любви.

— Сделай что-нибудь другое, бюст, отдельную фигуру. Тогда я буду позировать обнаженной. Ты можешь сделать вакханку вместо той, что разбилась много лет назад.

— Нет. — То была Роза.

— Тогда мадонну.

— Обнаженную? — Это удивило даже Огюста.

— Почему бы нет?

— Не годится для мадонны, не годится.

— Но ведь ты хочешь, чтобы я позировала в объятиях другого мужчины.

— Нет-нет-нет. — Она принадлежит ему одному — это так ясно прозвучало в его ответе. Она оживилась:

— О Огюст, почему же ты не сказал?

Говорил! Ему захотелось отшлепать ее, как ребенка, который перечит. Но они так хорошо сработались, она помогла ему в выполнении важных заказов. Замену ей будет трудно найти, это он понимал.

— Мы сделаем новую обнаженную фигуру, — сказал он. — Остальное придет в процессе работы.

— Ты не соединишь меня потом в пару?

— Я сказал «нет»! — Господи, как с ней трудно!

— Ты так поступил с «Вечной весной». Сначала лепил меня одну, как новый вариант «Данаиды», а затем дал мне пару. — Она словно обвиняла его в предательстве. — Огюст, ты не выставишь «Вечную весну»? Нет?

— Я уже послал копии Хэнли и Роберту Люису Стивенсону.

— Они не узнают меня?

— Никто тебя не узнает.

— Все узнают, — печально проговорила она. — Неужели ты не понимаешь, что если будешь так продолжать, то эти обнаженные пары оттолкнут покупателей.

— Я не уговаривал тебя идти ко мне в ученицы. Сочту нужным — выставлю «Вечную весну».

— В ней столько чувственности, я боюсь.

— Отлично. Значит, я на правильном пути. Теперь нам надо готовить ее для выставки.

— Для выставки? — Камилла была в растерянности. — Какой выставки? Ты мне ни слова не говорил.

Он пожал плечами: а почему он должен говорить? Он волен поступать как хочет.

Рассерженная его скрытностью, она выкрикнула:

— В один прекрасный день ты устроишь выставку под самым моим носом, и я не буду знать, пока мне не сообщит привратник!

— Так вот, мы намерены выставиться в Париже.

— Мы? Кто — мы?

— Клод Моне и я. В галерее Жоржа Пти[90].

— В этой прекрасной, просторной галерее у Марсова поля?

— Да. Жорж. Пти считает, что хорошо бы открыть нашу выставку в следующем, 1889 году, одновременно со Всемирной.

— Какая великолепная идея! И ты молчал!

Огюст снова пожал плечами. Он не сообщил главного. Если выставка состоится, он не намерен приглашать на открытие ни ее, ни Розу. Зачем оказываться в нелепом положении?

— Ты уже решил, что будешь выставлять?

— Решу, когда будет ясно, что готово.

— Решу, — передразнила его Камилла. — Новый Людовик XIV.

А Моне?

— Он на все согласен. Мы друг другу не помеха.

— Галерея Жоржа Пти — очень ответственно.

— Посмотрим.

— Ты покажешь «Вечную весну»?

Огюст промолчал.

— А если выставка состоится? — настаивала она.

— Да.

— Раз Роден говорит «да», я должна примириться.

— Да.

— И «Граждан»? Их тоже?

— Не уверен.

— Они почти уже закончены. Уже и в глине, и в терракоте, и в гипсе. Надо показать непременно.

— Я сказал, еще не уверен. — И уже спокойнее добавил: — Дорогая, у нас совсем мало времени. Мне нужно проверить, что готово, и нужна твоя помощь.

— А как же с обнаженной фигурой, для которой ты хотел, чтобы я сейчас позировала?

— Потом. — Он взял ее руки, нежно их сжал. — Камилла, ты умная и красивая, ты скульптор, наделенный истинным чувством и пониманием. Не будем об этом забывать.

Она стояла в замешательстве и желала одного — чтобы он не выпускал ее из объятий.

— Ну вот, выяснили, что у нас готово к выставке. Теперь ты можешь закончить мой бюст, который начала. Если тебе хочется я его выставлю. Обещаю.

Полная гордости и стыдясь, что могла усомниться в его любви, Камилла сказала:

— Я буду работать каждую свободную минуту. И если захочешь его выставить, Огюст, он будет готов.

— Спасибо. — Он все еще колебался, принять ли приглашение экспонировать собрание своих работ. Но теперь он должен согласиться. Энтузиазм Камиллы убедил его в этом.

Глава 32

Совместная выставка произведений Родена и картин Клода Моне в галерее Жоржа Пти в 1889 году была, как Огюст сказал Моне, «первой действительно заслуживающей внимания»[91].

Галерея Жоржа Пти к тому времени приобрела громкую известность. Выставленные там произведения продавались по высоким ценам и быстро находили покупателей. И расположена она была очень удачно: рядом с недавно открытой Всемирной выставкой, самой большой в истории Парижа, цель которой была заставить позабыть об унижениях франко-прусской войны и привлечь посетителей со всего мира. Всемирная выставка была рядом с Эйфелевой башней, открытие которой состоялось на несколько недель раньше; оно проходило в патриотическом угаре, в присутствии миллиона французов, гордых сознанием того, что постройка эта стоила стране пятнадцать миллионов франков. На открытие выставки в галерее Жоржа Пти было приглашено много именитых гостей.

И все же в иные моменты Огюсту не верилось, что в его жизни произошло такое событие. Всю жизнь и даже теперь, в сорок восемь, он считал себя всего только трудолюбивым ремесленником, который встает с рассветом и трудится целый день в одной из мастерских. Он сказал об этом Моне — они размещали свои работы в галерее, когда на него вновь нашло сомнение, правильно ли это — устраивать совместную выставку.

— Наши работы столь различны, Клод, что выставка может быть провалом.

Моне ответил:

— Имена наши не умрут. Твое и мое. Давно нам пора занять заслуженное место.

— Семьдесят твоих картин и тридцать шесть моих скульптур. Огромный труд.

— Труд всей жизни. Поистине представительное