Роден - Дэвид Вейс

Антонен Пруст, который с возвратом к власти либерального правительства стал специальным представителем Министерства изящных искусств, поспешил объяснить президенту, видя замешательство Огюста:

— Необыкновенная выставка, мосье президент. Тридцать пять скульптур Родена и семьдесят картин Моне.

— Тридцать шесть, — поправил Огюст.

— Обширная выставка, — сказал президент. — И один не уступает другому.

А ведь можно бы и посчитать, — подумал Огюст, — под сколькими работами я мог бы написать: «Отвергнуто Салоном», да и Моне тоже; но Карно, внимательно разглядывая «Граждан», держал Родена под руку — толпа гостей раздвинулась, чтобы президенту было удобней осмотреть памятник.

Огюст не мог сказать, долго ли простоял он так с президентом перед фигурами шести граждан. Вначале он было колебался, ставить ли «Граждан» на самое видное место, в центре галереи, но теперь убедился, что поступил правильно.

Карно думал было бросить беглый взгляд на «Граждан», сказать «весьма интересно», что он часто делал в роли официального лица, и отойти. А сам стоял перед скульптурой, словно к месту прирос, словно во всей Франции не найти лучше зрелища, чем эти шесть фигур французских граждан. Никто из этих граждан не был явным республиканцем или опасным роялистом, раздумывал он, все они, олицетворяя боль и мужество, были обыкновенными французами, всем своим видом выражавшие то, что многие испытали, но не могли выразить. И ему нравилась архитектура памятника, композиция. Он тихо произнес:

— Они трогают до глубины души, Роден, и памятник этот так кстати приурочен к годовщине революции. Жители Кале должны быть довольны.

— Не уверен, мосье президент, — сказал Огюст, — но я ценю ваше мнение.

— Великолепный памятник одному из самых славных моментов в нашей истории. И этот дух героической жертвенности. Вы, видимо, ошибаетесь, сомневаясь в энтузиазме жителей Кале.

— Я не ошибаюсь. Муниципалитет Кале заплатил только половину обещанной суммы. Но и вся сумма не покроет расходов.

— Поэтому фигуры и отлиты не в бронзе, а в гипсе?

Интерес, проявленный президентом, ободрил Огюста, и он решил излить свои обиды:

— Да, мосье президент. У Кале не нашлось денег даже на отливку и установку памятника, — его голос стал насмешливым. — Муниципалитет Кале предпочитает фигуру одного гражданина, а не шести. У меня так много другой работы, что памятник мне мешает, и, пока они не придут к какому-нибудь решению, я вынужден был поместить его на время в подвал.

Президент Карно удивился, но Огюст решил высказать свои претензии, — ведь другой такой возможности не представится.

— Мосье президент, я беру частные заказы, чтобы иметь возможность выполнять государственные.

Антонен Пруст пытался отвлечь внимание Карно — вид у президента был сердитый, — но это ему не удалось. Президент спросил:

— А как насчет «Врат ада», Роден? Вам ведь за них заплатили.

— Они не закончены.

— Большинство ваших работ не закончено. «Идущий человек»…

Огюст перебил:

— Он закончен.

— «Граждане Кале», памятник Гюго, «Клод Лоррен» — эти вещи закончены?

— Разве природа не находится в постоянном процессе созидания, мосье президент?

— Я инженер. Я заканчиваю то, за что берусь.

Огюст, слегка поклонившись, сказал:

— В этом-то и состоит разница между нами, мосье.

«Сейчас Огюст все испортит, а я положил столько трудов, чтобы предоставить ему эту прекрасную возможность», — с горечью подумал Антонен Пруст. Президент покраснел до корней волос. Но не успел Пруст переменить тему разговора, как к ним присоединился принц Уэльский, который был свидетелем разговора о «Вратах».

— Я слышал, о них говорит весь Париж, — сказал принц. — Каждому хочется посмотреть на жертвы ада, на грешников. И эти «Врата» были любимым детищем моего старого друга Гамбетты, не правда ли?

— Да, Ваше высочество, — сказал Огюст. — Он был великий человек.

— Он просил вас об определенном сроке? — спросил принц Уэльский.

— Вопрос о сроке обсуждался, Ваше высочество. Но разве вы спрашиваете у дерева, сколько лет ему потребуется, чтобы вырасти?

— Можете не сомневаться, что у людей искусства всегда найдется готовый ответ.

— Разве я неправ?

— Я не стану спорить с художником ни о его мастерстве, ни о его вкусе, — поспешил заметить принц Уэльский, желая показать, что тоже не лишен вкуса.

— Значит, вас не возмущают мои, как называют их критики, «незаконченные скульптуры» и «ничего не выражающие картины» Моне?

— Я, как вы, возможно, слышали, не являюсь моралистом.

— Камень этим качеством тоже не отличается.

— О, у меня есть своя мораль, но это уже нечто другое. Чтобы править страной, надо обладать моральными качествами, — люди должны уважать вас за те добродетели, которых они сами лишены.

— Вы говорите совсем как француз, Ваше высочество.

— Я рожден англичанином, но в моих жилах больше немецкой крови. Роден, вам повезло, вы можете заниматься тем, к чему у вас лежит душа.

Президент Карно добавил:

— За государственные деньги.

— Но, мосье президент, разве вам тоже не повезло? — весело сказал принц Уэльский. — Здесь, во Франции, считается не только само собой разумеющимся, но и всячески приветствуется покровительство красоте в любом ее проявлении, ей оказывает поддержку и материальную помощь само правительство. Не то что в моей родной Англии.

Обезоруженный, президент Карно кивнул в знак согласия и присоединился к принцу Уэльскому, который уже раскланивался с несколькими женщинами, достаточно красивыми, подумал Роден, чтобы служить моделями для «Вечной весны».

Префект полиции, стоявший позади президента и принца Уэльского, поздравил Огюста и сказал, что прекрасно помнит отца мосье Родена. Огюст знал, что это неправда, но вежливо поклонился и двинулся дальше, чтобы поговорить с Сарой Бернар. Она хотела услышать мнение мэтра о своей последней скульптуре, и Огюст снова оказался в неудобном положении; ему вдруг захотелось остаться одному. Замешательство Огюста удивило Сару Бернар, но она приписала это его переутомлению.

Он пытался затеряться в толпе, но это было невозможно. Множество голосов шептали: «„Граждане“ — это полный упадок… Они безобразны… Посмотрите на зад Евы, на ее торчащий живот, она, должно быть, беременна. Как он мог! Да он хуже Золя!» — Огюст пытался укрыться в углу, но повсюду слышалось: «А его обнаженные натуры? Это уж слишком».

Тут Гийом подтолкнул Огюста к незаконченному памятнику Гюго, перед которым стоял Клемансо, и выразил свое удивление по поводу того, что великий поэт представлен совершенно нагим.

— Но мы все нагие, — устало ответил Огюст. — «Нагим пришел я в этот мир и нагим уйду из него».

— Мосье Клемансо, вы согласны, что это святотатство так обращаться с гением? — возмутился Гийом.

Огюст, игнорируя замечание Гийома, повернулся к Клемансо:

— Вы знали Гюго?

— Несколько лет, — сказал Клемансо. — Пока мы с ним не разошлись во взглядах.

— Разве не таким вот его надо было изобразить?

— Таким вот? Не думаю.