Роден - Дэвид Вейс

более удрученный вид. — Огюст поднял свечу, чтобы лучше рассмотреть Буше, попросил Камиллу зажечь еще несколько свечей. Он внимательно изучал Буше, а потом сказал: — Нет, вы слишком возбуждены. — Однако, загоревшись, снова принялся за работу.

Он ожидал, что Камилла присоединится к нему. Но она нерешительно произнесла:

— Огюст, я устала. — Не осмеливаясь сказать: «Я измучена».

Огюст промолчал, но его мрачный вид вызвал у нее угрызения совести. Она поспешно схватила свечу и спросила, злясь на него за собственную уступчивость:

— Что я должна делать?

«Камилла обрела бога и еще пожалеет об этом, — печально подумал Буше. — Огюст может быть необыкновенно упрямым». Видя ее замешательство — Огюст был с ней так груб и невнимателен, — Буше почувствовал к ней жалость и поспешил спросить:

— Муниципалитет Кале уже принял какое-то решение?

— У меня есть заказ. Официальный.

— А деньги?

— Когда соберут. По подписке с населения.

— Не видать вам от них ни франка.

— Я все равно не брошу. Камилла, покажи Буше фигуры. И смотрите повнимательней, Буше. Запомните, мне нужна только правда.

Освещая путь свечой, Камилла молча повела Буше вокруг фигур шести граждан. Несмотря на обиду, она старалась показать работу Огюста во всем блеске. Все трое молчали.

Черт возьми, думал молодой скульптор, его старший друг прав. Он воскресил этих граждан Кале и без прикрас передал выражение ожидания неминуемой смерти, написанное на их лицах. Однако в фигурах было и ощущение величия: ведь выбор был сделан этими людьми добровольно. На них были только траурные рубища, покрывавшие их скорбные тела. Словно изваянное из камня человеческое страдание, подумал Буше. Какая величественная группа! Но не надо ему говорить, иначе он никогда не будет прислушиваться к разумным советам. Буше воскликнул:

— Вот как, значит, вы решили сделать шесть Иисусов, когда и с одним нелегкое дело, и при этом все они такие разные?

— Это не Иисусы. Они такие же люди, как мы с вами.

— Таких людей я еще не видел. И под рубищами они у вас голые.

— Это рубахи. Надо было бы одеть их во власяницы.

— Не знаю.

Огюст вздохнул.

— И я не знаю. Я не хочу добиваться чисто внешнего эффекта, а подчас фигуры мне кажутся посредственными.

— Это не так. Гротескны — может быть; и муниципалитет Кале, пожалуй, будет шокирован такой суровой трактовкой человеческого страдания. Прежде всего потому, что от вас, видимо, ждут чего-то сентиментально-красивого. Они уже видели эту группу?

— Нет. Я только что сделал их в окончательном размере.

Камилла сказала:

— Огюст делает пробные эскизы в три раза или вполовину меньше окончательного размера. Вам они нравятся, Альфред? — Она была так же взволнована, как и Огюст.

— Не важно, нравится или не нравится, — сказал Буше. — Дело в том, трогает это или нет.

Огюст, поняв, что Буше уклоняется от прямого ответа, не желая его огорчать, стал резким и отчужденным. Он стоял, словно окаменев, и бормотал:

— Я еще не кончил.

— А когда кончите? — спросил Буше.

— Кто знает! Еще многое надо сделать.

— Ну скажите, Альфред, — взмолилась Камилла. — Ведь фигуры совсем живые, разве не так?

— Не вмешивайся, Камилла! — закричал Огюст. — Не вмешивайся! Что бы я ни лепил, он против, из-за принципа.

— Пусть так, — согласился Буше. — Но как модель для Сен-Пьера я вам не нужен.

— Спасибо за советы.

— Которых вы не принимаете.

— Я ведь позвал вас, Буше.

— Зачем?

— Вы, как Камилла, вечно задаете вопросы. Разве могут родиться глубокие мысли, если говоришь целый день?

— Кстати, о Камилле. Она падает с ног от усталости, Огюст.

— Никто ее не держит.

— Тогда вы скажете, что женщина — настоящий скульптор, пока не родилась на свет.

— А вы знаете хоть одну?

— Камилла вас понимает.

— Изредка. — Огюст вдруг заговорил решительно: — Их подавленный вид вызывает всеобщее недоумение, большинство предпочло бы героическую драму в духе «Марсельезы», а мой замысел — это сама жизнь. — Теперь он был непоколебим. — Я скорей откажусь от заказа, чем соглашусь на изменение.

— Значит, оставите работу над этими фигурами? — спросил Буше.

— Оставлю? — Огюст посмотрел на Буше, как на сумасшедшего. — После всего вложенного труда? Ни за что!

III

Когда муниципалитет Кале задержал выплату гонорара, Огюст переключился на памятник Виктору Гюго[88]. Работа над «Гражданами», «Вратами» и другими скульптурами шла своим чередом, но он с новым рвением принялся за Виктора Гюго, решив показать Кале, что сам Париж с нетерпением ждет его произведений. Его раззадорили вовсю. Он пришел в бешенство, узнав, что семья Гюго заказала посмертную маску поэта Далу, а не ему.

— Далу — предатель, — бесновался он при Малларме, — тот был в курсе событий, знал все «за» и «против». — Я познакомил его с семьей Гюго, и мой лучший друг Далу за моей спиной, не сказав ни слова, перехватывает у меня заказ, заявляя семье, что, мол, Гюго меня не жаловал. А еще друг!

— Гюго действительно не любил вас, — напомнил Малларме.

— А я — Гюго, — резко сказал Огюст. — Но дело не в том. Я знал Гюго лучше, чем Далу. Я видел его по-настоящему. Я сделал бы самую точную маску поэта.

Малларме сказал утешительно:

— Ничего не потеряно. Вы покажете настоящего Гюго в своих памятниках и бюстах.

Еще одна причина для огорчений. Семья Гюго отказалась принять его бюсты. Сказали, что бюсты принадлежат Жюльетте Друэ, а ее уже нет в живых. Но когда Роден пожаловался Малларме, добавив: «По правде говоря, я все еще недоволен этими бюстами, но Камилла говорит, что они выразительны», — Малларме попробовал успокоить его:

— Семья считает, что вы сделали Гюго слишком старым и к тому же еще раздетым, без воротничка, без галстука. Но их мнение не в счет. Они не разбираются в скульптуре.

— Стефан, скажите все это Далу, который пытается создать второй памятник Гюго.

— Я вас понимаю. Но помните, Далу, хотя он и прекрасный скульптор, хочет получить официальное признание. Я уверен, что, когда ваш памятник Гюго будет закончен, на другой и не посмотрят.

— А я не уверен, — проворчал Огюст.

Каково бы ни было отношение Огюста к Гюго лично, он был исполнен решимости показать писателя во всем величии. Он сказал Камилле:

— Мои отношения с Гюго теперь не имеют значения: народ Франции считает Гюго своим величайшим гением, уступающим разве что Бонапарту.

Несколько месяцев Огюст изучал творчество Гюго. По вечерам читал все, что мог найти о писателе, а днем воплощал эти знания. Он трудился напряженно, с Камиллой вместе, часто раздевшись по пояс, чтобы показать, как он еще молод и силен. «Как странно, — думал он, — что злость может породить