Пасечник - Дмитрий Николаевич Матвеев

Со стуком вошел в зазор заранее приготовленный клин. Дом недовольно поскрипел и настороженно замер в ожидании продолжения.

Иван зашел с другого угла.

— Э-эх!

На выдохе, как учили в армии, вогнал свой ломик синеватого металла меж брёвен. С хэканьем навалился всем весом. Сруб, хоть и не сразу, поддался, разошелся меж нужных венцов.

Терентьев снял привешенный к поясу клин, вставил его поплотнее в щель и убрал свой рычаг с точки опоры. Сруб чуть осел и замер, словно старик с разинутым ртом.

— Э-эх! Размахнись-раззудись!

Лом поддел наполовину сгнившее бревно нижнего венца и выкатил его наружу. Иван тут же шнурком обмерил гнилушку и отправился к разложенным рядком запчастям, оставшимся после разборки сарая. Подобрал подходящее по размеру бревно, уложил рядом со старым, подправил топором чашки, в которые лягут брёвна второго венца, и поставил замену на место. В два удара вышиб клинья, дом качнулся и осел, опершись на новое крепкое бревно.

Иван отошел чуть в сторонку, оценил. Не идеально, конечно, но судить пока рано. Вот закончит он работу и взглянет. Да и после сруб должен постоять, осесть, тогда и будет виден результат. Может, придётся пол перестилать — потеряется горизонталь. Может, придётся щели меж венцами заново конопатить. Но в любом случае то, что получится, будет лучше прежнего.

Егерь зашел к соседней стене, примерился.

— Размахнись, рука! Э-эх!

Терентьеву доводилось менять венцы у рубленых домов, но прежде для этого требовались пара мощных гидравлических домкратов и несколько помощников. И времени, и сил это действие занимало изрядно. Здесь же то ли силы в руках прибавилось, то ли обновленный лом давал плюс двадцать к строительному мастерству, но процесс шел быстро и легко. Солнце едва поднялось в зенит, а нижний венец уже был заменён. Ещё три-четыре часа, и второй обновился. Правда, тут пришлось чуток повозиться, врезая в бревно балку, на которой должны лежать доски пола.

Иван прислонил свой главный инструмент к стене и удовлетворённо потянулся. Умаялся, конечно, притомился, но всё же не сверх меры. Зато главная работа сделана, осталось лишь сложить печь да покрыть крышу. И если с печью какое-то время ещё можно потянуть, то с крышей тянуть было некуда: вот-вот начнутся дожди, и то, что ещё уцелело, пропадёт окончательно.

День уже клонился к вечеру, и выход на разведку по местным торговым точкам Терентьев отложил до утра. Сейчас же, пока ещё светло, решил прогуляться по округе. Набрать травок, пока морозом не побило, листочков, покуда не облетели, да ягодок пока птицы не склевали. Зашел на пару километров, собирая по пути будущий чай, и остановился послушать лес.

Иван и прежде, в бытность свою егерем, любил постоять и послушать. Лес — он ведь полон звуков. И тому, кто умеет соблюдать тишину и быть внимательным, он может многое рассказать. Иногда Терентьеву даже казалось, что он слышит в шелесте листвы, в шорохах и потрескиваниях, в птичьем гомоне некие слова, которые до него пытаются донести. Но вот беда: за всё время он так ни разу и не смог разобрать ни словечка.

Егерь замер, подождал пару минут, чтобы потревоженный его шагами лес успокоился и вернулся к обычным своим занятиям и принялся вслушиваться. Как и прежде, он отовсюду слышал издаваемые лесом звуки. Но в этот раз они казались отчетливей, чем прежде, звучали яснее и чище. И вот, в какой-то момент Терентьеву померещилось, что он вновь слышит обращённые к нему слова. Он напряг слух, и разобрал, наконец: отовсюду, от травы, от кустов и деревьев исходило приглушенное бормотание:

— Ведун! Ведун! Ведун!

Если бы не твёрдые жизненные принципы, на этот раз у Терентьева были все шансы наконец-то удивиться. Он тряхнул головой, прогоняя назойливый бубнёж, и сделал несколько шагов. Похрустел упавшими веточками, пошуршал опавшей листвой, разгоняя лесные звуки, и вновь остановился. Чтобы поверить, что сейчас была не галлюцинация, требовалось повторить опыт.

На этот раз он услышал лес намного быстрее и яснее. Стоило как следует прислушаться, как пространство вновь наполнилось тихими шепчущими голосами. Они доносились со всех сторон и поначалу казались неразборчивыми, но стоило выделить какой-то один, и сразу становились понятны слова.

Звуки, доносящиеся от травы походили на лепет полугодовалого ребёнка. Кусты подлеска уже довольно чётко выговаривали:

— Ведун!

И при этом с легким шелестом качали ветвями. Ивану в этом шелесте почудилось радостное приветствие, но ничего больше расслышать не удалось. Лишь высоченная двухобхватная сосна оказалась в состоянии поддерживать мало-мальски связный диалог.

— Веду-ун! — гудела она. — Веду-ун хорошо-о.

Егерь подошел к дереву, прикоснулся ладонью. Под рукой, под толстой морщинистой корой, мелкой дрожью от корней к вершине прошла волна удовольствия и осыпалась вниз дождём порыжелых иголок:

— Хорошо-о!

Иван и сам почувствовал себя хорошо. Где-то в груди — вернее, чуть ниже, в подвздошье, зажегся слабенький огонёчек. От него по всему телу разошлось нечто, чему Терентьев названия пока не знал. Каждая клеточка буквально зазвенела, переполненная энергией. Словно бы егерь не ворочал целый день брёвна, не махал топором, а буквально только что вскочил с постели, бодрый и отдохнувший.

— Эх, хорошо! — воскликнул он. — Спасибо!

— Веду-ун хорошо-о, — довольно прогудела в ответ сосна. — Приходи-и. Хорошо-о.

Иван улыбнулся и пошел дальше, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть бегом со всех ног. А в солнечном сплетении так и остался крошечный, едва ощутимый огонёк. В таком состоянии егерь дошел до опушки леса, поглядел на проходящую мимо грунтовку, на едва заметную колею, отворачивающую с тракта сюда, в его лес, и направился обратно.

Солнце уже садилось. Пчёлы возвращались в единственный уцелевший улей. Терентьев подошел поближе, послушал: ничего связного, лишь монотонное басовитое гудение. Но, может, просто время для визита неподходящее? Ну да ничего, утром он попробует ещё. А пока можно заварить чаю и, пока светло, попытаться восстановить колодезное ведро.

Утром Иван поднялся чуть свет, радуясь необычной бодрости в теле. Идти в неведомый населённый пункт, который, судя по всему, находился где-то неподалёку, было рановато, а потому егерь, наскоро перекусив, взялся за колодец. Осторожно, чтобы не набросать вниз мусора, раскатил верхнюю часть сруба. Из оставшихся от сарая брёвен сложил три венца. Сбегал в лес, вырубил две сухостойные жердины и организовал примитивный журавль. Ведро было собрано из клёпок ещё накануне, и примерно час времени понадобился, чтобы до дна вычерпать затхлую, застоявшуюся воду. К его возвращению как раз должна