Пасечник - Дмитрий Николаевич Матвеев

А Иван залил туес чистой колодезной водой, подождал, пока остатки мёда растворятся, да слил сыто[2] в «гостевой» стаканчик. Плотно закрыл крышкой и прибрал, чтобы нечаянно не опрокинуть.

На утро Терентьев поднялся до света. Разогрел на завтрак последнюю банку гречи с тушенкой. С хлебом и чаем она пошла на ура. А капелька мёда превратила рядовое, в общем, кушание в гастрономический праздник.

Когда более-менее рассвело, Иван уже стоял на обочине тракта, оставив пса караулить хозяйство. Машин ещё было не особо много. Даже пыль, прибитая утренней росой, не успела подняться над дорогой. Ждать попутки, рассудил егерь, бессмысленно, да и денег, случись потребовать их за проезд, вряд ли хватит. Так что он повернулся и зашагал в село Селезнёво.

Два часа ходьбы — это не так и много. К тому же, после беседы с сосной Иван мог бы и вдвое больший путь одолеть без особого труда. Когда он добрался до Селезнёво, народ в селе уже проснулся и деловито сновал по улицам, каждый по своей надобности.

На площади была натуральная толкотня. Из одних дверей выходили люди, и тут же скрывались за другими. Из почты — в банк, из банка — в приказную избу, из приказной избы обратно в банк. Только разбойный приказ не был охвачен этой всеобщей суетой. Может от того, что никто из суетящихся вокруг людей не считал себя разбойником. А, может, из-за стоящего у дверей хмурого здоровяка в форме разбойного приказчика.

Иван, поглядывая на колготящуюся вокруг публику, не спеша продвигался к рынку. Как состоятельный в ближайшем будущем человек, зашел в булочную, взял такую же, как накануне, булку и, поедая на ходу горячую сдобу, добрался, наконец, до торжища. Подошел к тётке, дремлющей над горкой картофелин, поздоровался:

— Добрый день.

Та встрепенулась, начала было расхваливать товар, но прервалась на полуслове, разглядев, наконец, стоящего перед ней парня.

— Чего тебе надо? — бросилась она в атаку. — Ходят тут всякие!

Терентьев сообразил: ну да, выглядит он не слишком презентабельно. Конечно, умывается каждый день, а нынче и окунулся, чтобы лишние ароматы смыть. Но во-первых, небрит, во-вторых, камуфло поистрепалось, да пропахло костром, потом и ещё бог знает чем. Он представил себя со стороны: двухметрового роста небритый амбал с самодельным берестяным коробом за спиной. Как есть, бомж.

— Ты, красавица, не кричи, — примирительно сказал он. — Мне от тебя ничего такого не нужно. Ты только подскажи, какие тут, на рынке, правила. Кто владеет, кому и сколько за место платить. И можно ли вперёд товар продать, а после уже плату внести.

Тётка подозрительно поглядела на стоящего перед ней парня и с ехидцей в голосе поинтересовалась:

— Чем это ты торговать собрался? Шильями да копыльями[3]?

— Зачем так говоришь? — с показной обидой отозвался Иван. — ты меня в первый раз видишь, а уже за жулика держишь.

— Много вас тут таких бродит, — буркнула тётка, не желая признавать свою неправоту.

И, помедлив, кивнула на будку в глубине рынка.

— Туда два рубля занеси, выбирай себе любой прилавок и торгуй хоть целый день.

— Спасибо, красавица, — от души поблагодарил Терентьев.

Он повернулся было идти в указанную сторону, но тётка спросила с осторожным любопытством:

— А чем ты, парень, торговать-то собираешься?

Иван пожал плечами:

— Мёдом.

При слове «мёд» глаза у тётки загорелись. Но, тем не менее, гримаску она состроила недоверчивую.

— Да какой там у тебя может быть мёд! Вон, у Петровича — мёд, его с руками отрывают.

— У твоего Петровича мёд — полный отстой, тьфу, а не мёд.

Егерь презрительно сплюнул на усыпанную шелухой от семечек землю.

— Мало того, что прошлогодний, так ещё и разбавленный.

— Да много ли ты понимаешь! — оскорбилась тётка за старичка-боровичка.

— Да уж побольше Петровича понимаю, — не сдавался Терентьев. — А ты, видать, нормального мёда-то за свою жизнь и не пробовала.

— Давай-давай, показывай свою бурду! — пошла на принцип торговка.

Иван скинул с плеч короб, вынул пробничек и лучинки. Набрал каплю мёда на кончик тонкой палочки, протянул спорщице:

— На-ка, вот, попробуй, каков на вкус настоящий мёд.

Тётка взяла лучинку, сморщилась, будто бы на конце был не мёд, а, как минимум, хрен, и сунула в рот. На глазах у собравшейся толпы лицо её волшебным образом преображалось, переходя от брезгливости к удивлению, а после и к восторгу. Она замерла, переживая, наверное, самые яркие вкусовые ощущения за всю свою не такую уж маленькую жизнь. Собравшиеся вокруг люди, застыв сусликами, безотрывно следили за этим волшебным преображением.

Наконец, торговка отмерла.

— Уф-ф, — выдохнула она, не вынимая лучинки изо рта. — Это просто божественно. Ты прав, парень, у Петровича дерьмо, а не мёд. Сколько за него просишь?

— Пятьдесят рублей за порцию.

Народ вокруг отмер, зашумел:

— Этакие деньжищи! Да что он о себе возомнил!

А тётка, покопавшись в декольте, вынула пачку мятых рублей и трёшек и без слов отсчитала названную сумму. Получила взамен берестяной туесок и предупреждение:

— Не жадничай, по многу за раз не ешь. Две-три таких капли к чаю — и хватит.

Счастливая обладательница мёда, всё ещё не отошедшая от дегустации, кивнула. Сунула было покупку в карман грязного рабочего фартука, но тут же передумала. Запихала туесок за отворот кофточки, а остатки денег — в карман. Успокоилась и, поудобней усевшись на мешке картошки, завела глубоким зычным голосом: — А вот кому картоха! Крупная, вкусная…

Иван её не слушал. Собрал барахлишко и направился в указанную будку. Там отдал оговоренную плату, получил взамен картонный талончик-разрешение и принялся неспешно устраиваться на том же месте, где накануне торговал боровичок-Петрович. Народ, привлечённый недавней сценой, столпился вокруг, не спеша, однако, расставаться с кровными денежками.

— А ну, братан, дай запробовать, чего там у тебя за мёд, — выкатился из толпы кудлатый мужик с пегой клочковатой бородёнкой.

Терентьев глянул на него оценивающе: штаны драные, сапоги нечищеные, поверх расхристанной рубахи засаленый стёганый жилет. Лицо тёмное, не понять: то ли загар, то ли грязь. А вот руки точно если даже мылись, то не меньше месяца назад.

— Ступай мимо, человек прохожий. У тебя ж душа не мёду просит, а винишка, какого подешевле, да чтобы с ног при этом