Клубничка для мажора - Бетти Алая

Денис поднимает на меня глаза. В них та же боль, что и у меня. Но еще злость. Бессильная злость.

– Ангелина, я… – начинает, но я его перебиваю. Мне страшно услышать то, что он скажет дальше.

– У тебя там жизнь. Веселье. А у меня тут… – я развожу руками, указывая на окно, двор, всю эту нашу маленькую вселенную. – Бабуля. Зорька. Гуси. Учеба в областном центре.

– Ты не понимаешь! – Денис резко встает, стул с грохотом падает на пол. – Там… там ничего этого нет! Там пустота! Одни понты и фейки!

– А здесь что? – вскакиваю, и боль, и обида вырываются наружу. – Реальность? Навоз и комары? Я же не наивная дура, Денис! Ты уедешь, забудешь. Вспоминать будешь как забавное приключение. Деревенскую дурочку, которая…

– Перестань! – он кричит, и в его голосе настоящая ярость. Он хватает меня за плечи, трясет слегка. Его пальцы впиваются в кожу до легкой боли. – Ты вообще не понимаешь, что между нами было? Да?

– А что между нами было? – вырываюсь я, и голос срывается на фальцет. Слезы уже текут ручьем, я даже не пытаюсь их сдержать. – Секс? От скуки? Ночью во время грозы? Это твоя настоящая жизнь? Это то, что ты заберешь с собой в Лондон?

Он отскакивает от меня, будто ошпаренный. Его лицо искажается от боли и гнева.

– Да! Именно это! – рычит он. – Это самое настоящее, что было в моей жизни! А ты… ты просто ищешь повод меня оттолкнуть! Чтобы было не так больно, когда я уеду!

– Молчи! – я почти визжу, хватаю со стола первую попавшуюся чашку и швыряю ее на пол. Она разбивается с оглушительным треском. – Просто уезжай! Уезжай к своей прекрасной жизни! К своим наманикюренным столичным куклам! Я тебя не держу!

Мы стоим и тяжело дышим, словно бежали стометровку. На полу осколки фарфора и лужица холодного чая. Снаружи доносится встревоженный гогот Васильича.

И вдруг я вижу, как гнев сходит с лица Дениса, сменяясь такой безысходной тоской, что мне хочется кричать.

– Вот и славно, – тихо, почти беззвучно говорит он. – Как раз и собирался.

Разворачивается и идет к двери. Его спина напряжена. Он не оборачивается.

Я не зову его назад.

Дверь захлопывается.

Остаюсь одна посреди кухни. Вся дрожу, глядя на осколки на полу.

Понимаю, что мы только что разрушили что-то хрупкое и прекрасное.

И сделали это сами. Потому что иначе расставаться было бы еще больнее.

Глава 12

Ангелина

Черный «Лексус» уезжает вечером, поднимая клубы пыли. Денис даже не зашел. Не попрощался. Не оглянулся. Я стою у калитки и смотрю ему вслед, пока машина не скрывается за поворотом, а потом еще долго, пока не стихает звук мотора, растворившийся в вечерней тишине.

Из-за плеча раздается тихий вздох. Бабушка.

– Молодежь… Вечно рубите сплеча. Жарко, да быстро остываете. Оба пожалеете, что в ссоре разъехались.

Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду в дом. Слез нет. Там, внутри, просто пустота. Большая, черная и холодная.

Весь следующий день – это сплошная пытка. Я как зомби хожу по дому, копаюсь в огороде, пытаюсь читать.

Бесполезно.

Каждая клеточка помнит его.

Здесь он кормил гусей сушками. Там мы сидели на скамейке. А вон там, у речки… Я сжимаю пальцами виски, пытаясь выгнать его оттуда. Не выходит.

К вечеру меня накрывает по-настоящему. Рыдаю, уткнувшись лицом в подушку, которая до сих пор пахнет его парфюмом. Больно. Так больно, что кажется, ребра не выдерживают и вот-вот треснут.

– Анжи! Эй, соседка! – снаружи раздается знакомый оклик.

Вытираю лицо, стараясь привести себя в порядок. За калиткой стоит Кузьма. В руках держит связку только что пойманной рыбы.

– Идем прогуляемся до речки, свежим воздухом подышим. А то сидишь тут, вся поникшая.

Мне не хочется никуда идти. Хочется лечь и умереть. Но я понимаю, что так нельзя. Нужно жить дальше.

Накидываю теплый вязаный кардиган и выхожу.

Идем молча. Я чувствую на себе тяжелый, изучающий взгляд друга детства.

– Ну что, выкладывай, – наконец говорит Кузя, когда мы останавливаемся у старого пляжа. – Что случилось-то? Тот столичный… обидел?

Я молчу, сжимая кулаки в карманах кардигана.

– Анжи, да я же вижу, что ты вся извелась. Говори. Как другу.

От его тихого, спокойного тона что-то обрывается внутри.

– Он уехал, – выдыхаю я, и голос предательски дрожит. – Мы поругались. И он уехал. Навсегда.

– Из-за чего поругались-то? Из-за ерунды, наверняка.

– Он… он мажор! У него там жизнь другая! Лондон, учеба… А я тут! С гусями и ведрами! – слова вырываются лавиной, горячие и бессвязные. Рассказываю все. Про его отца, про звонок, про нашу дурацкую, жестокую ссору. – Мы просто испугались… что это все неправда. Что это не может быть по-настоящему.

Кузьма слушает молча, кивая. Потом тяжело вздыхает.

– Дурочка ты, Анжи. Большая дурочка.

– В смысле? – я удивленно поднимаю на него глаза.

– Да в том, что поддалась на эмоции! Я видел, как он на тебя смотрит. Это не взгляд «на одну ночь». Это… – он ищет слова, – это по-настоящему. Так смотрят, когда влюблены по уши. Без памяти.

– Ты вообще на чьей стороне? – возмущаюсь я. – Ты же его терпеть не мог! Он твой любимый УАЗик драндулетом назвал.

– Я терпеть не мог его понты, – поправляет меня Кузьма. – А его… его отношение к тебе нет. Это видно было за версту. Он тут переродился благодаря тебе. И ты тоже. Вся засияла так, как не сияла никогда.

Он замолкает, смотрит на воду, темную и неподвижную.

– Я, вообще-то, сам в тебя давно влюблен, Анжи. С детства. Думал, подрастешь… Ну, ты поняла.

От его признания у меня перехватывает дыхание. Даже не знаю, что сказать.

– Но когда я увидел, как ты на него смотришь… Все понял. Ты на меня никогда так не смотрела. Как на него. Так что езжай к нему, дуреха. Не упрямься. Хочешь, завтра отвезу на вокзал? На своем драндулете.

– Кузя… я…

– Ничего, – он машет рукой, и на его широком лице появляется грустная улыбка. – Я друг. И лучшей подруге я желаю счастья. А твое счастье там, в городе, с этим несносным мажором. Так что действуй.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одну на берегу с этой новой, безумной мыслью в голове.

Вечером я иду на разговор с бабушкой. Откровенный. Со всеми остановками.

– Бабуль… я… я хочу поехать. В Москву. К Денису.

Бабушка Виола откладывает вязание. Смотрит на меня своими острыми, всевидящими глазами.

– Решила, значит? – вздыхает она. – Город – он другой, Анжи. Я-то знаю. Сама