Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Развернулся ко мне, и выражение на лице было... профессиональным, отстранённым, как у целителя, который видел тысячи ран и больше не чувствовал ничего, кроме необходимости залатать их.

— Убери ноги на кровать, — сказал он, и это был не вопрос, не просьба. Приказ.

Я скрестила руки на груди, подняла подбородок, встречая его взгляд прямо.

— Пожалуйста.

Он моргнул, брови слегка сошлись.

— Что?

— Слово "пожалуйста". Попробуй использовать. Обещаю, не убьёт.

Я наклонила голову, позволяя губам растянуться в холодной улыбке.

Секунда тишины.

Я видела, как в его взгляде что-то мелькнуло. Раздражение? Удивление? Что-то похожее на нежелание признавать, что я права? А потом он вздохнул, долго, медленно, как человек, столкнувшийся с самым утомительным существом за всю свою бесконечную жизнь.

— Убери ноги на кровать. Пожалуйста, — повторил он с нарочитым терпением, произнося последнее слово так, что оно капало ядом.

Удовлетворение разлилось тёплой волной.

Я улыбнулась шире, искреннее на этот раз.

— Видишь? Не так больно.

Он фыркнул и отвернулся к подносу, начал готовить то, что принёс.

Я подняла ноги на кровать, откинулась спиной на стену, наблюдая за ним, за тем, как его большие руки (руки, которые могли убивать, ломать, уничтожать) аккуратно откупоривали пузырьки, смачивали ткань, готовили всё с точностью, которая говорила о многолетнем опыте.

Он делал это раньше. Много раз. Лечил раны. Свои? Чужие?

Вопросы роились в голове, но я не задавала их вслух. Не сейчас.

Он подошёл с подносом, опустился на край кровати рядом с моими ногами, аккуратно, оставляя пространство между нами, не касаясь больше, чем необходимо.

Невыносимо близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Слишком далеко, чтобы понять, что он думает.

Взял мою лодыжку осторожно, пальцы легли на кожу выше ожога, избегая прямого контакта с раной, и я почувствовала жар его ладони.

— Это будет больно. Мазь сначала жжёт, потом придёт онемение, — предупредил он, не глядя на меня, сосредоточенный на ране.

— Я переживу, — ответила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала.

— Увидим.

Он взял смоченную ткань и начал промывать ожог, медленно, аккуратно, стирая засохшую кровь, грязь, остатки обгоревшей ткани.

Боль взорвалась мгновенно.

Жгучая, ослепляющая, будто он поднёс факел снова, только на этот раз напрямую к ране. Я вдохнула резко, зубы впились в губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови, руки схватили одеяло, сжались до побелевших костяшек.

Не закричу. Не дам ему увидеть, как мне больно.

Но слёзы навернулись сами, горячие, предательские, размывающие мир в мутное пятно.

Он не комментировал, не останавливался, просто продолжал работать, методично, профессионально, с точностью лекаря, который делал это сотни раз и больше не чувствовал сострадания к пациенту.

Промыв рану полностью, отложил ткань. Взял один из пузырьков (тёмно-зелёное стекло, жидкость внутри мерцала странным светом), откупорил его.

Запах ударил волной, резкий, травяной, что-то вяжущее и горькое. Мята, шалфей и ещё что-то, что я не могла опознать, но что заставляло мою кожу покрываться мурашками.

Магия? Или просто редкие травы, о которых я не знаю?

Он налил немного на чистую ткань, посмотрел на меня быстро, оценивающе.

— Готова?

— Просто делай, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Он кивнул и приложил ткань к ране.

Мир взорвался белым.

Жжение было таким сильным, таким всепоглощающим, что на секунду я перестала дышать, перестала думать, существовало только это — агония, пожирающая всё остальное. Крик застрял в горле, задушенный силой воли, но стон всё-таки вырвался, тихий, жалкий, который я уже ненавидела, как только услышала.

Слабость. Ты показала слабость.

Но потом, медленно, мучительно медленно, жжение начало стихать, уступая место онемению, тёплому, странному, почти приятному, как тёплая вода, обволакивающая кожу.

Я выдохнула дрожаще, неровно и заморгала, прогоняя слёзы, заставляя мир вернуться в фокус.

Морикай работал молча, уже переходя ко второй лодыжке, повторяя процесс: промывание, мазь, бинты. Лицо оставалось нечитаемым, сосредоточенным, он не смотрел на меня, не проверял, как я справляюсь, просто делал то, что нужно, как задачу, которую необходимо выполнить.

Когда закончил, обмотал обе лодыжки чистой тканью, аккуратно, плотно, но не слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение, и отпустив мою ногу, отстранился.

— Готово. Не мочи раны следующие два дня. Меняй повязки каждое утро. Мазь на столе, бери сколько нужно.

Голос был ровным, деловым.

Он встал, взял поднос с окровавленными тканями и пустыми пузырьками, направился к двери.

— Отдыхай. Завтра начнём.

Начнём что?

Вопрос завис на губах, но он уже почти вышел, и я позвала, не думая:

— Морикай.

Он остановился на пороге, не оборачиваясь, силуэт замер в дверном проёме, тёмный на фоне тусклого света факелов в коридоре.

— Спасибо. За... это. За то, что помог, — выдавила я, и слова давались тяжело, потому что благодарность всегда была для меня сложной, особенно когда она была искренней.

Секунда тишины, долгая, натянутая, будто он взвешивал, отвечать ли вообще.

— Не благодари меня. Я не делаю это из доброты, — сказал он наконец, голос был глухим и пустым.

Слова ударили, ледяные, безжалостные, напоминающие о том, где я, кто я для него. Инструмент, средство к цели, ничего больше.

Он шагнул в коридор, но остановился снова, замер, будто борясь с чем-то внутри.

— И, Верена?

Использовал моё имя, и оно прозвучало странно из его уст, мягче, чем "ведьма", но не тепло, скорее... задумчиво.

— Дверь не запирается. Можешь ходить, куда хочешь по собору. Изучать, читать, что угодно.

Пауза. Голос стал тише, опаснее:

— Но если попытаешься покинуть собор, выйти за пределы барьеров...

Он не закончил, не нужно было. Угроза висела в воздухе, тяжёлая, как надгробный камень.

Сбежишь — поймаю. Верну. И тогда узнаешь, каким я могу быть, когда не сдерживаюсь.

Он ушёл, шаги затихли в глубине коридора, растворились в тишине.

Дверь осталась открытой, намеренно, я была уверена. Напоминание: ты не узница за решёткой, но и не свободна. Клетка просто больше.

***

Лодыжки пульсировали тупой болью, но мазь работала. Онемение распространялось, заглушая худшее, оставляя только ломоту, с которой можно было жить.

Тело требовало сна, но разум отказывался отключаться, цеплялся за детали дня, который никогда не должен был случиться.

Сегодня я стояла на эшафоте, готовясь гореть. Сейчас я лежу в кровати крылатого фейри, в соборе, спрятанном от мира, связанная сделкой, которую не понимаю.

Как быстро жизнь может перевернуться.

Открыла глаза, посмотрела на распахнутую дверь, на тёмный коридор за ней.

Он сказал, что