Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

воду, отжала и начала смывать грязь, сначала с лица (осторожно, избегая ссадин), потом с шеи, рук, всего, до чего могла дотянуться. Вода темнела от сажи, крови, пота трёх дней в тюрьме и одной ночи на костре, который чуть не убил.

Мыло пахло резко, чем-то травяным, может, шалфеем или розмарином, но оно смывало грязь, и это было всё, что имело значение.

Когда закончила, кожа была красной от стужи и трения, но чистой. Впервые чистой за... сколько? Неделю?

Вытерлась остатками холстины, дрожа, зубы стучали, и быстро натянула монашеское платье.

Ткань была грубой, царапала кожу, но тёплой, намного теплее, чем мамино тонкое платье. Длинное, почти до щиколоток, скрывало обожжённые ноги, разорванную кожу.

Лучше. Намного лучше.

Взяла гребень, попыталась провести по волосам.

Застрял мгновенно.

Стиснула зубы, дёргая, распутывая узел за узлом, игнорируя боль, когда волосы рвались. Это заняло вечность, но постепенно узлы поддавались, волосы становились более-менее гладкими, хотя концы были безнадёжно обгоревшими.

Придётся срезать. Позже. Если найду нож.

Оставила гребень и вернулась к кровати, села на край, начала разматывать повязки, медленно, осторожно, потому что в некоторых местах ткань прилипла к коже, и отрывать было больно. Шипела сквозь стиснутые зубы, но продолжала, пока обе лодыжки не оказались обнажены.

Ожоги под повязками выглядели... лучше.

Определённо лучше, чем вчера. Краснота оставалась, волдыри тоже, но края начали затягиваться. Бледно-розовая новая кожа пробивалась сквозь обожжённую. Без признаков инфекции, без гноя, без того тошнотворного запаха гниения.

Мазь работает. Магия? Или просто очень древние знания?

Взяла пузырёк со стола, открыла. Запах ударил снова, резкий, травяной, вяжущий. Нанесла толстым слоем, не жалея.

Жжение вспыхнуло (короткое, терпимое) и быстро сменилось онемением, тёплым и странно успокаивающим.

Перевязала свежими полосками ткани, которые он оставил, завязала узлы аккуратно, как учила мама.

Готово.

Встала, проверила движение. Боль пульсировала, но тише, приглушённее. Могла ходить, почти не хромая.

Достаточно хорошо.

Подошла к двери, коснулась холодной железной ручки. Толкнула. Выглянула в коридор. Пустой, тихий, только далёкое эхо капающей воды где-то в глубине собора нарушало тишину.

Куда теперь?

Не помнила путь обратно в главный неф, ночью всё было размытым от усталости и боли. Лабиринт коридоров, лестниц, поворотов сливался в одно серое пятно.

Вперёд, значит. Найду его. Или заблужусь и умру от голода в этих стенах.

Весёлые перспективы, Верена.

***

Я шла медленно, держась за стену для равновесия, потому что ноги всё ещё не были готовы к полноценной ходьбе, а каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжках. Коридор был узким, давящим, стены смыкались с обеих сторон, а факелы горели редко. Магическое голубоватое пламя отбрасывало дрожащие тени на камень, которые двигались странно, будто живые.

Повернула направо, потому что налево вёл только мрак, без факелов, без света, и инстинкт шептал, что туда не стоит идти без веской причины.

Коридор привёл к лестнице, вниз, узкой, ступени скользкие от влаги и покрытые мхом, который делал каждый шаг опасным.

Вниз или вернуться?

Любопытство победило осторожность. Спустилась, держась за стену. Внизу был ещё один коридор, длинный, холоднее предыдущего, и в воздухе висел запах сырости, земли, чего-то древнего и забытого.

Заблудилась. Окончательно.

— Потерялась, ведьма?

Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.

Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.

Как долго он там стоял? Наблюдал, как я блуждаю по его мёртвому собору, словно мышь в клетке.

Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.

— Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, — соврала я, вызывающе поднимая подбородок.

Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.

Скрежет. Снова и снова.

Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда-то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.

Хуже.

Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.

Он не спал. Или спал плохо, терзаемый проклятием, которое не даёт покоя даже ночью.

Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.

Не моя проблема. Не моя боль. Я здесь, чтобы выжить, не жалеть.

— Изучаешь, — повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. — В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.

Он наклонил голову, и что-то в этом жесте было хищным, опасным.

— Или ты искала выход?

Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.

— А если искала? — Голос вышел тверже, чем я чувствовала. — Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.

— Не тюрьму, — поправил он. — Дом.

— Разница минимальна, когда нельзя уйти.

Его губы дёрнулись, не улыбка, что-то острее, опаснее.

— Философия с утра пораньше, — заметил он, и в голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Интересно.

Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.

А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.

Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.

Что-то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?

Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.

Идиотка. Почему ты нервничаешь? Это просто взгляд.

Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.

И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что-то в его лице изменилось.

Брови сошлись.

Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.

Босые ноги.

Я стояла на ледяном камне босиком, и пальцы инстинктивно поджались, пытаясь уменьшить контакт с полом, который жёг холодом