Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Проверить это? Посмотреть, правда ли он дал свободу, или это очередная ложь, красиво упакованная?

Искушение было сильным, но усталость была сильнее. И ноги едва держали меня, завтра будет не лучше. Изучение собора может подождать.

Нужно выживать. А для этого нужны силы.

Натянула одеяло выше, подтянула колени к груди, и мысли начали расплываться, терять чёткость.

Что он хочет от меня? Какое проклятие думает, что я смогу снять?

Крыло. Каменное крыло. Проклятие фейри, превращение в камень? Медленное, мучительное...

Но я не знаю, как исцелять такое. Мама не учила. Книг не было. Всё, что я знала о магии О'Кифов — это то, что её боялись, что за неё убивали.

Что будет когда он поймёт, что я бесполезна?!

Холод сжал сердце, но я оттолкнула страх.

Завтра. Разберёшься завтра. Сегодня ты жива. Этого достаточно.

Сон пришёл медленно, тяжёлый, без видений, милостивое забытье, которое поглотило всё: боль, страх, вопросы без ответов.

Последнее, что я осознала перед тем, как провалиться — запах. Не плесени одеяла, не сырости камня.

Запах грозы. Пепла. Чего-то дикого.

Его запах, въевшийся в мою кожу, когда он нёс меня сквозь ночь.

И странное, опасное ощущение, что впервые за годы я засыпала, зная, что кто-то стоит между мной и опасностью.

Не привыкай к этому, прошептал последний остаток сознания. Это временно. Всё временно.

Но я уже спала и не услышала предупреждения.

***

Проснулась от холода и осознания того, что жива.

Глаза открылись медленно, ресницы слиплись от слёз или пота, и моргала, пока мир не обрёл чёткость.

Где я?

Секунда пустоты.

Потом память вернулась, не медленно, не мягко, а обвалом.

Эшафот. Огонь. Морикай, падающий с неба. Полёт. Собор. Сделка.

Проклятие.

Села резко. Голова закружилась, мир накренился. Схватилась за край кровати, ожидая, что вот-вот упаду, но головокружение прошло, оставив только тупую боль в висках.

Глубокий вдох. Выдох.

Успокойся, Верена. Ты жива. Пока.

Огляделась медленнее, оценивая.

Комната была такой же, как вчера. Серый утренний свет лился сквозь окно, принося запах леса: сырой земли, хвои, чего-то дикого.

И стужу. Всевышние, она была вездесущей, просачивалась сквозь стены, воздух, впивалась в кожу, несмотря на одеяло. Я дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла.

Но было кое-что новое.

Взгляд зацепился за угол у двери.

Там стоял деревянный таз, простой, потемневший от времени, но чистый. В нём была вода с лёгким запахом трав. Рядом лежал кусок мыла (грубого, но настоящего!) и сложенная холстина для умывания.

Морикай оставил это? Когда? Ночью, пока спала?

Мысль о том, что он заходил, пока я спала, была... странной. Тревожной и одновременно почти утешающей.

Рядом с тазом, прислонённое к стене, стояло ведро с крышкой. Для туалетных нужд.

Хоть что-то.

И на краю стола, там, где вчера лежали только пузырьки с мазью, теперь лежало ещё кое-что: деревянный гребень (зубья местами сломаны, но функциональный) и аккуратно сложенное платье.

Подошла, подняла его осторожно, разворачивая.

Монашеское. Простое, из грубой серой ткани, которую носили служители в старых аббатствах. Длинное, с рукавами до запястий и скромным вырезом. Старое, очень старое, судя по выцветшей ткани, но чистое и целое. И явно теплее, чем моё разорванное, обгоревшее платье.

Он оставил мне одежду. Воду. Мыло. Гребень.

Почему?

Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?

Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.

Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.

Но всё равно что-то в груди потеплело.

Посмотрела вниз на себя.

Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.

Выглядела как труп, выкопанный с кладбища. Подходящий образ для некроманта.

Горькая усмешка коснулась губ.

Прежде чем переодеться, нужно увидеть. Понять, что от меня осталось.

Взгляд упал на дальний угол комнаты, туда, куда ночью не доставал свет.

Что-то блеснуло там, тускло, еле заметно.

Прихрамывая пошла к углу, игнорируя протестующую боль в лодыжках.

Осколок зеркала.

Маленький, треугольный, не больше ладони, прислонённый к стене, покрытый пылью и паутиной. Рама когда-то была резной, но теперь дерево потрескалось, отвалилось кусками.

Подняла его, стёрла пыль рукавом.

Поверхность была мутной, покрытой пятнами от времени, но достаточно ясной, чтобы увидеть.

Посмотрела.

И выдохнула резко, звук вышел странным, задушенным, будто кто-то ударил в живот.

Всевышние.

Лицо, смотрящее на меня из зеркала, было чужим.

Бледная кожа, такая белая, что вены проступали синими линиями на висках, на шее. Тёмные круги под глазами, глубокие, фиолетовые, как синяки, которые никогда не заживут. Скулы острее, чем помнила, щёки впалые. Губы потрескались, кровоточили в уголках.

Похудела. Когда? В заточении? Или раньше, когда еда была роскошью?

Волосы выглядели отвратно. Светлые, длинные, всегда моя гордость (мама говорила, что они как летнее солнце, редкость среди О'Кифов), теперь спутаны, потемнели от грязи и сажи, местами обгорели на концах, пахли дымом и смертью. Попыталась провести пальцами, но они застряли в узле и болезненно рванули.

Безнадёжно.

Но хуже всего были глаза.

Светлые, серо-голубые, которые мама называла "зимним небом", и в них было что-то... опустошённое. Мёртвое. Как будто огонь, который не успел сжечь моё тело, сжёг что-то внутри — надежду, веру, саму способность чувствовать что-то, кроме страха.

Горло болезненно сжалось, затрудняя дыхание. Слёзы жгли за веками, поднимались горячей волной, требуя выхода.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Стиснула зубы, заставила их остаться внутри, не позволяя ни одной капле упасть, потому что если начну плакать сейчас, не знаю, смогу ли остановиться.

Кто ты теперь, Верена?

Девочка, которая пряталась с мамой в лесу, смеялась над её историями о фейри? Или та, что стояла на эшафоте и проклинала толпу, не дрогнув?

Или кто-то другой? Кто-то новый, рождённый в огне и спасённый проклятым сидом?

Вопрос повис без ответа.

Опустила зеркало, положила обратно к стене. Руки дрожали, не от стужи теперь, а от чего-то глубже, темнее.

Страх. От того, что не узнаю себя. От того, что девочка, которой была, умерла где-то между тюрьмой и костром, и я не заметила.

Отвернулась от зеркала.

Достаточно. Увидела достаточно.

***

Разделась быстро, сняла разорванное платье, оставив его грязной кучей на полу. Стужа укусила обнажённую кожу мгновенно, мурашки побежали по рукам, по спине, но заставила себя подойти к тазу.

Окунула холстину в