Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Его взгляд задержался там, на моих ногах, на том, как я пыталась балансировать на внешней стороне стоп, избегая давления на обожжённые лодыжки, и что-то в его выражении стало... жёстче.

Раздражение? На меня? На себя?

— Обувь, — сказал он наконец, и голос был глухим и недовольным. — Не нашёл ничего подходящего. Всё, что осталось... слишком большое. Развалится на тебе.

Не извинение. Просто констатация факта, которая почему-то звучала как упрёк самому себе.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя ноги уже начинали неметь от стужи.

— Не твоя вина.

— Моя вина, что не нашёл замену, — возразил он, и тон стал резче.

Но потом, без слов, без предупреждения, он опустился на одно колено передо мной.

Что?

Моё дыхание застряло в горле.

Его рука метнулась за пояс, достала…

Чулки.

Длинные, шерстяные, грубой вязки, серо-коричневые. Явно мужские, монашеские, чересчур большие для моих ног.

И две тонкие кожаные полоски.

Он посмотрел на них, потом на меня и я увидела что-то странное в серебре его глаз.

Неловкость.

— Это... — Он осёкся, будто подбирая слова. — Чулки. Не обувь, но хоть что-то. Камень холодный, особенно в подземелье.

Он протянул их, но когда я потянулась взять, его рука не отпустила.

— Сядь, — приказал он, кивая на ступень. — Или упадёшь, когда будешь надевать на повязки.

Я опустилась на ступень, медленно, не сводя с него глаз, не понимая, что происходит.

Он на коленях. Передо мной. Держит чулки. Ничего нелепее я не могла себе вообразить.

Морикай застыл, и в этой позе, склонившись, он всё ещё возвышался, заполняя пространство. Крылья сложились за его спиной, живое прижалось плотно, перья шелестели едва слышно, а мёртвое безжизненно свисало, край каменного крыла касался пола.

Но что-то в этом было... другим.

Не угрожающим.

Уязвимым?

Он взял мою лодыжку, осторожно, пальцы легли на кожу чуть выше бинтов, избегая прямого контакта с раной. Я почувствовала жар его ладони, который просачивался сквозь тонкую ткань и впитывался в мою кожу.

Горячий. Непомерно горячий для обычного прикосновения, будто внутри него расправленная лава.

— Большие, — пробормотал он, не глядя на меня, сосредоточенный полностью на ноге. — Возможно будут сползать. Но теплее, чем ничего.

Чёрные волосы упали на лицо, когда он наклонился ниже, и я увидела, как несколько прядей коснулись его скул, спутались с щетиной, которая была темнее, чем ожидала.

Он начал натягивать первый чулок, аккуратно, стараясь не задеть повязку, и я невольно следила за движением его рук. Большие, покрытые шрамами (один пересекал костяшки, другой вился по запястью), с длинными пальцами, которые могли ломать, убивать, уничтожать, но сейчас касались моей кожи с той же осторожностью, что и вчера.

Ткань скользила по коже, грубая шерсть царапала, но не неприятно, огибала ступню, пятку, поднималась к лодыжке.

Дальше.

К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.

К колену.

А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.

Я не дышала.

Не могла.

Потому что это было чрезмерно... много.

Близко. Интимно. Странно.

Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.

Потом он взял одну из кожаных полосок.

— Подвязка, — пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что-то застряло в горле. — Иначе сползёт.

Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.

Его руки. На моём бедре.

Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.

Не смотри на него. Не думай об этом. Это ничего не значит.

Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.

— Вторая, — сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.

Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.

Запах грозы усилился, смешался с чем-то ещё, чем-то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что-то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.

Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.

Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.

Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.

И задержался.

Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.

Глаза потемнели — серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.

Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.

— Дважды за два дня занимаешься моими ногами, — голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. — У тебя какая-то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?

Эффект был мгновенным.

Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.

Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.

— Пойдём, — бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. — Покажу выход.

И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.

Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.

Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:

— И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.

Я хмыкнула, коротко, без юмора.