Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

дальнюю стену: огромный, закопчённый, с железной решёткой для котлов. Столы (длинные, массивные, деревянные) стояли рядами, покрытые толстым слоем пыли. Полки вдоль стен ломились от банок, мешков, связок трав, большинство из которых давно высохли и превратились в пыльный хлам.

Окно высоко под потолком пропускало серый утренний свет, тусклый, призрачный, делающий всё похожим на театральную декорацию.

Пахло старостью, пылью, забвением.

Как будто здесь не готовили годами.

Может, так и есть.

Морикай прошёл к одному из столов, смахнул пыль рукой, и облако поднялось золотистым в утреннем свете. Указал на лавку.

— Присаживайся. Долго стоять на ногах ещё рано.

Не приказ на этот раз. Почти забота.

Я опустилась на лавку, морщась, когда ноги запротестовали. Боль пульсировала в лодыжках, но терпимо. Мазь работала хорошо.

Он скрылся в кладовой в углу, и звуки донеслись оттуда: стук, шуршание, тихое проклятие на том плавном языке фейри.

Морикай вернулся, неся деревянный поднос. На нём: буханка хлеба (тёмная, плотная, пахнущая кисло); кусок сыра (твёрдый, желтоватый); банка с чем-то тёмным, похожим на варенье; кувшин с водой.

Он поставил поднос на стол между нами и сел напротив.

Не изящно, просто опустился на лавку тяжело, как будто вес крыльев тянул его вниз. Каменное крыло ударилось о край лавки с глухим стуком, и он поморщился.

Быстро. Скрыл за секунду. Но я видела.

Даже сидеть больно.

Я отвела взгляд, не желая, чтобы он заметил моё наблюдение.

— Ешь, — сказал он, толкая поднос ближе. — Не знаю, когда ты ела последний раз нормально, но выглядишь так, будто умрёшь от голода в ближайшие часы.

— Спасибо за комплимент, — парировала я сухо, но руки уже тянулись к хлебу.

Разломила буханку (корка была твёрдой, но мякиш мягким, свежим) и взяла кусок.

Запах ударил в нос: дрожжи, соль, что-то травяное.

Я откусила и жевала медленно, наслаждаясь вкусом, простым, но настоящим.

Всевышние, как давно я ела что-то нормальное?

В тюрьме Инквизиции кормили жижей (серой, безвкусной, которую невозможно было понять). До этого Тамсин делилась своим пайком, но его едва хватало.

Это было пиром.

Морикай наблюдал, не касаясь еды. Руки сложены на столе, серебряные глаза следили за каждым моим движением.

Жутковато. Но я не показала дискомфорта.

Взяла сыр, откусила. Солёный, острый, с пикантностью выдержанного.

— Ты не ешь? — спросила я между кусками.

— Фейри не нужно много еды, — ответил он ровно. — Магия питает нас иначе, чем смертных.

— Тогда зачем хлеб? Сыр? — Я указала на поднос. — Если ты не ешь, зачем держать припасы?

Пауза. Что-то дрогнуло в его лице, едва заметно, как тень, которая пробежала и исчезла.

— Привычка, — сказал он наконец. — Когда-то я был... другим. Ел. Спал. Делал вещи, которые делают живые существа.

Голос стал глуше:

— Иногда забываю, что это прошло.

Тишина легла, между нами, тяжёлая.

Я не знала, что сказать. Соболезнование казалось лицемерным, жалость — оскорбительной.

Я просто продолжила есть, давая ему пространство.

Он внезапно встал, пошёл к очагу и начал разжигать огонь. Дрова были сложены рядом, сухие, несмотря на сырость собора.

Движения точные, экономные. Большие руки, покрытые шрамами, складывали дрова, потом пальцы щёлкнули. Искра вспыхнула и упала на растопку.

Пламя взметнулось вверх.

Магия. Он зажёг огонь магией, не кремнем.

Он вернулся, сел и смотрел в огонь, спиной ко мне. Я видела только профиль, резкий, будто вырезанный из гранита.

— Почему ты здесь один? — вырвалось прежде, чем я подумала.

Он не обернулся.

— Потому что никто не хочет жить с проклятым.

— Были другие? До меня?

Теперь он посмотрел через плечо, и серебряные глаза нашли мои.

— Один. Давно, — голос был пустым. — Он ушёл. Или я прогнал. Не помню. Не важно.

Он вернулся к огню.

— После этого решил, что одиночество проще. Меньше боли, когда никого не теряешь.

Одиночество проще.

Слова ударили в грудь, резонировали с чем-то глубоким, что я не хотела признавать.

Я понимала. Всевышние, я понимала невероятно хорошо.

После мамы я тоже решила, что одиночество безопаснее: не привязываться, не любить, не терять снова, потому что каждая потеря отрывала кусок души, и я боялась, что скоро не останется ничего.

Но одиночество не делало боль меньше, просто другой — тихой, ноющей, никогда не проходящей.

Однажды я впустила кого-то. Тамсин. Она нашла меня на улице, замерзающую, голодную, и не прошла мимо, как остальные. Дала кров, еду, тепло, которого я не заслуживала. Стала сестрой, которой у меня никогда не было.

И я благодарна. За каждый день, за каждую крошку доброты, которую она дала мне.

Но теперь её нет рядом. Может, арестовали за укрывательство ведьмы. Может, хуже.

И снова я одна.

Горло сжалось, но я оттолкнула эту мысль силой.

Не сейчас. Не здесь.

Я доела хлеб молча, запила водой (холодной, чистой, с привкусом камня).

— Спасибо, — сказала я, отодвигая поднос. — За еду.

Он кивнул, не глядя, но что-то в линии его плеч смягчилось, едва заметно, но я поймала.

Ему важно, что я поела. Почему? Прагматизм? Или что-то ещё?

— Готова? — спросил он.

— К чему?

Теперь он обернулся полностью и встал.

— К экскурсии. Хочешь знать, где живёшь, правда? — Вновь усмешка скользнула по губам, острая. — Или будешь блуждать каждое утро, пока не упадёшь в какой-нибудь яму и не сломаешь шею?

— Звучит заманчиво, — парировала я, вставая. — Но, думаю, экскурсия лучше.

— Разумно.

Он направился к двери, остановился на пороге.

— Идём, ведьма. Покажу тебе твою новую тюрьму во всей красе.

Я закатила глаза, но последовала.

***

Экскурсия началась с главного нефа.

Мы вернулись туда через те же коридоры, но на этот раз Морикай шёл медленнее, останавливался у поворотов, указывая на ориентиры: треснувшую колонну, арку с осыпавшимся камнем, ступени, покрытые мхом определённого оттенка зелёного.

— Запоминай, — сказал он, бросая на меня короткий взгляд через плечо. — Не хочу тратить время, вытаскивая тебя из заброшенных крыльев каждое утро.

— Может, нарисуешь карту? — предложила я с невинностью, которую не чувствовала.

— Может, научишься ориентироваться, — парировал он сухо.

Очаровательный.

Главный неф при дневном свете был ещё более впечатляющим, чем ночью.

Свечи погасли (магия не работала днём, или он просто гасил их на рассвете?), но серый свет проникал сквозь разбитые витражи высоко над головой, окрашивая каменный пол и колонны в призрачные тона: бледный