Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Тишина растянулась (долгая, тяжёлая, давящая) и я начала думать, что он откажется, что это условие было слишком, что я переступила черту.

Когда он заговорил, голос был тихим, будто имя причиняло физическую боль, вырывало что-то из груди:

— Морикай.

Пауза. Он сглотнул, и я увидела, как напряглась его челюсть.

— Меня звали Морикай. Когда-то. Давно.

Звали. Прошедшее время. Как будто тот, кем он был, умер, и остался только этот. Проклятый, одинокий, прячущийся в руинах.

Что-то кольнуло в груди. Не жалость, не совсем, но что-то близкое, неприятное, нежелательное.

Не привязывайся. Используй его, как он использует тебя. Это просто сделка. Ничего больше.

Я оттолкнула чувство, запихнула глубже, туда, где оно не могло помешать.

Протянула руку. Ладонь вверх, открытая, честная. Грязь под ногтями, ссадины на запястьях, дрожь в пальцах. Всё видно, всё обнажено, но я не прятала.

— Тогда у нас сделка, Морикай.

Он смотрел на мою руку долго, слишком долго, изучая её, словно это была ловушка, западня, что-то опасное, чего нужно бояться.

Потом (так медленно, что я почти усомнилась, сделает ли он это) накрыл её своей.

Большая, горячая, покрытая шрамами ладонь поглотила мою полностью, и жар пульсировал, просачивался сквозь кожу, почти обжигал, оставляя ощущение, что его прикосновение выжгло след, который останется даже после того, как он отпустит.

Пальцы сжались. Крепко, почти до боли, удерживая, не давая отдёрнуть руку.

— Сделка. Но знай, ведьма: если попытаешься сбежать, я найду. Где бы ты ни спряталась, в каком лесу, в каком городе, в какой проклятой дыре. Найду и верну.

Повторил он, и голос был низким, гулким, как клятва, данная перед богами.

Он притянул меня ближе (одним рывком, неожиданным) пока я не оказалась в дюйме от его груди, пока вновь не почувствовала жар, исходящий от него волнами.

Металлическое серебро потемнело, и на секунду (короткую, пугающую секунду) чернота поглотила его полностью, оставив только бездонную пустоту, в которой не было ничего человеческого, ничего живого.

Потом серебро вернулось, но что-то во мне сжалось от увиденного и похолодело.

Что он такое?

— Если попытаешься предать, я убью. Медленно. Болезненно. С удовольствием. Заставлю умолять о смерти, но не дам её, пока не насыщусь твоими криками, пока не выпью каждую каплю твоего страха.

Прошептал он, и в голосе прозвучало что-то нечеловеческое, древнее, первобытное.

Его дыхание обожгло мою щёку, слова просочились под кожу, въелись в память.

— Понятно?

Я не отводила взгляда, не позволяла себе дрожать, хотя каждый инстинкт кричал: беги, беги, пока можешь.

Но бежать было некуда.

Я сжала его руку в ответ (так же сильно, игнорируя вспышки боли от ран на запястьях) и позволила губам растянуться в улыбке, холодной и острой.

— Кристально. Но если ты попытаешься причинить мне вред без причины, нарушишь условия, клянусь всем тёмным и забытым: я найду способ. Найду способ разбудить каждый труп в этом лесу, в этой земле, под этими камнями. Заставлю их разорвать тебя на куски, пока ты жив и чувствуешь каждый укус, каждый разрыв плоти.

Ответила я, и голос вышел тверже, чем я чувствовала.

Я наклонилась ближе (насколько могла, насколько позволяла его хватка) и прошептала, вкладывая в слова всю ненависть, что накопилась за три дня в клетке:

— Понятно?

Секунда замершего времени.

Мы стояли, сжимая руки друг друга, глядя в глаза. Два хищника, два проклятых существа, оценивающих силу противника, пытающихся понять, кто опаснее.

Потом он рассмеялся.

Низко. Хрипло. Искренне.

Звук прокатился по собору, отразился от сводов, вернулся эхом. Живой, тёплый, неожиданный в этом мёртвом месте.

— Боги и демоны. Может, ты и правда спасёшь меня.

Пробормотал он, качая головой, и улыбка осталась. Настоящая, широкая, кривая, преображающая резкое лицо, делающая его почти... человечным.

Пауза. Улыбка стала острее, но в ней появилось что-то, похожее на уважение.

— Или прикончишь первой. В любом случае, будет интересно.

Он отпустил мою руку (внезапно) и отступил на шаг, давая пространство, воздух, возможность дышать без его жара, давящего на меня.

Повернулся и направился в глубь собора, махнув рукой небрежно, не оглядываясь:

— Идём. Покажу, где будешь спать. Ты выглядишь полумёртвой.

Он остановился у края алтаря, обернулся через плечо, и усмешка вернулась.

— Без обид.

Я смотрела ему вслед. На широкую спину, на крылья (живое шелестело мягко, мёртвое скрежетало с каждым движением, болезненно), на то, как он двигался, слегка прихрамывая на левую ногу.

Что я только что сделала?

Заключила сделку с фейри. С существом, проклятым, опасным, способным убивать без колебаний, как он убил палача на площади. Одним движением, без раздумий.

Существом, которое спасло меня.

Я посмотрела на свою ладонь. Там, где его рука сжимала мою, кожа была красной, словно обожжённой его жаром. Или это просто моё воображение рисовало то, чего не было?

Я выдохнула долго, дрожаще. Туман растворился в холодном воздухе. Закусила губу от пульсирующей боли в ногах и пошла следом, заставляя себя не отставать, не показывать, как тяжело даётся каждый шаг.

В глубину собора. К Морикаю. К моей новой тюрьме.

Или убежищу?

Время покажет.

Глава 3

Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Просто шёл — широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным — скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.

Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.

Он не показывал её. Но я видела.

Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?

Часть меня — глупая, мягкая часть, которую я ненавидела — хотела спросить. Предложить помощь.

Остальная часть — разумная, выжившая — напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.

Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.

Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.

Не покажу слабость. Не ему.

Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох — зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко — магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.

Тени танцевали на стенах, искажённые и живые.

Собор был лабиринтом.