Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова

Меня ведут под руку к машине. Свадебный кортеж скромный, без музыки, без лишней помпы. Это не праздник, а ритуал исправления ошибки.

В ЗАГС-е всё происходит быстро. Я стою рядом с Муратом. Он настолько большой, что заслоняет собой пространство, избавляя меня от сочувствующих взглядов. Надевает мне на палец золотое кольцо, холодными влажными руками. Я смотрю на его лицо. Мурат старается улыбнуться, но получается жалостливо. Он смотрит на меня не как на женщину, а как на несчастное дитя, нуждающееся в спасении.

Судья моего будущего радостно произносит приговор: «Объявляю вас мужем и женой».

В страшном сне не могла представить, что моя свадьба будет такой. Я ничего не чувствую. Ни капли. В душе ледяная пустота. Становлюсь женой, спасая честь семьи. Чтобы дать ещё не рождённому ребёнку фамилию и закрыть рты злым языкам.

Мы выходим из ЗАГС-а. Ловлю на себе взгляд отца. В его глазах – боль, но и облегчение. Дело сделано. Позор устранён. Его дочь снова «чиста». Ценой её счастья. Ценой её жизни.

Я ещё не знаю, что на такой свадьбе настоял Мурат. Для него очень важен след в этом мире. Пусть и в чужом ребёнке, который станет носить его имя и законно распоряжаться наследством.

Мы садимся в машину. Я смотрю в окно на уплывающие назад улицы моего аула. Я больше не Светлана, не Сырыф. Я – жена Мурата. Существо без прошлого и без будущего. Живой труп в белом платье. И единственное, что связывает меня с жизнью – стук крошечного сердца у меня внутри. Единственная причина, по которой я ещё дышу.

Глава 9

Большой дом Мурата стоит на окраине аула, у самого подножия гор. Он кажется мне не жилищем, а красивой, просторной тюрьмой. Комнаты с высокими потолками прохладные, в них гуляет эхо. Я словно маленькая птичка, залетевшая в чужое, слишком большое гнездо. Мои шаги гулко стучат по каменным плитам пола.

Мурат добр ко мне. Слово «добр» – самое точное. Не груб, не требователен. Он обеспечивает меня всем необходимым: едой, одеждой, теплом. Но между нами – огромная, незримая стена. Мы живём как соседи, случайно оказавшиеся под одной крышей.

Он занимает огромную спальню на первом этаже. Я – маленькую комнату под самой крышей, с окном, выходящим на горы. Мы встречаемся за завтраком и ужином в большой столовой. Длинный стол, за которым он сидит во главе, а я – пристраиваюсь сбоку.

– Как самочувствие? – каждое утро муж задаёт один и тот же вопрос, не глядя на меня, старательно размешивая ложкой несладкий чай.

– Нормально, – отвечаю я один и тот же ответ.

– Деньги на продукты лежат в ящике стола. Если что-то нужно – говори.

– Хорошо. Спасибо.

На этом наши разговоры обычно заканчиваются. Он тяжело дышит. Массивное тело с трудом выдерживает даже простые движения. Я вижу, как ему больно. Иногда по ночам слышу глухие стоны из-за двери. Мне его жаль. Он тоже оказался в ловушке, впутавшись в историю моей беды из чувства долга перед другом.

После завтрака Мурат уезжает по своим делам – к врачам, на встречи. А я остаюсь одна в большом гулком доме. Первое время я просто сидела в своей комнате и смотрела в окно. Плакала. Вспоминала Азамата. Его руки, его голос, его ложь. Но потом что-то переключилось.

Я ношу ребёнка под сердцем.

Это моё главное утешение. Моя тайная жизнь. Постепенно я начинаю чувствовать его. Сначала это были едва уловимые трепетания, похожие на прикосновение крыла бабочки. Теперь это уже настоящие толчки, сильные и уверенные.

Вот тогда этот большой, пустой дом оживает для меня. Но только когда я одна.

Я закрываюсь в своей комнате, ложусь на кровать, кладу руки на живот. И начинаю с ним разговаривать.

– Привет, мой маленький, – шепчу я. – Ты не спишь? Сегодня солнышко светит. Видишь, как горы за окном сияют? Это наши горы. Они сильные, как ты.

Он толкается в ответ, будто слышит меня. И тогда сердце, которое я думала навсегда окаменело, оттаивает хоть на капельку.

– Я расскажу тебе сказки, – продолжаю я. – Но не те, что все рассказывают. Я спою тебе песни. Самые красивые песни.

И я пою. Тихо, почти неслышно, чтобы никто не узнал. Те самые запретные песни, за которые отец когда-то меня ругал. Индийские мелодии, народные горские напевы. Отвыкший от пения голос сначала дрожит и срывается. Но потом набирает силу. Он льётся по комнате, и мне кажется, что малыш затихает и слушает.

Однажды, распевая «Джимми-Джимми», я не замечаю, как дверь в мою комнату тихо приоткрывается. В проёме стоит Мурат. Я ахаю и замолкаю, хватаюсь за живот, будто пойманная на преступлении.

– Я… извините… – бормочу, чувствуя, как краснею.

Он смотрит на меня. Не с упрёком. С удивлением. И с той же бесконечной жалостью.

– Ты красиво поешь, – говорит он с улыбкой. – Очень красиво. Не останавливайся.

– Но папа говорит, что это… позор, – вырывается у меня.

Мурат тяжело переступает с ноги на ногу.

– Твой папа – строгий человек. А здесь ты в своём доме. Вернее, в нашем, а не на сцене. Пой, если хочешь. Ребёнку, наверное, приятно.

Он поворачивается и так же тихо уходит, прикрыв за собой дверь. С тех пор он никогда не заходит ко мне без стука. И никогда не упоминает о моём пении. Но в его взгляде иногда мелькает одобрение. Будто он понимает, что это мой единственный способ выжить.

По вечерам, когда Мурат возвращается, мы, по-прежнему молча, ужинаем. Но однажды он нарушает нашу традицию.

– Как зовут твою подругу? Ту, у которой ты жила в городе? – спрашивает он неожиданно.

Я вздрагиваю.

– Марина.

– Она хороший человек. Видно по всему. Передавай ей привет. Можешь звонить ей по стационарному телефону, когда захочешь.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Маленькая, простая доброта трогает меня больше, чем любые подарки.

– Спасибо, – шепчу с благодарной улыбкой.

– Пусть ребёнок растёт, зная, что у его матери есть друзья, – добавляет он и устремляет взгляд в свою тарелку.

В тот вечер, лёжа в кровати, я впервые за долгое время думаю не об Азамате, а о Мурате. О том, что, возможно, муж самый несчастный из всех нас. Он приютил меня, дал своё имя, но сам так и остался одиноким в огромном теле, измученном неизлечимой болезнью. И его жалость ко мне – наверное, единственное, что связывает его с этим миром.

Я кладу руку на живот. Малыш толкается.

– Ты слышишь? – шепчу в темноту