Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова

и Азамат всего лишь винтики в ней. Мне страшно за них. За него. За себя. Но больше всего – за маленькое, беззащитное существо под моим сердцем, чья жизнь ещё не началась, а уже омрачилась тенью насилия и гнева.

Глава 8

Телефон звонит всего через полчаса после того страшного разговора. Звонок режет тишину комнаты острым ножом. Я не двигаюсь. Сижу на краю кровати, уставившись в выбоину на стене. Марина берет трубку. Она считает себя виноватой, что недоглядела за мной. Слышу её короткие, покорные ответы.

«Да… Поняла… Сейчас… Да, я её отвезу».

Она вешает трубку и смотрит на меня. В серых глазах – бесконечная жалость, от которой становится ещё больнее.

– Света… Тебе нужно собраться. Отец попросил, чтобы я немедленно отвезла тебя на автовокзал. За тобой уже выехали. Встретят по дороге.

Я молча киваю. Во мне нет ни протеста, ни страха. Есть только густая, непроглядная пустота. Моя вольная жизнь, казавшаяся яркой и многообещающей, закончилась. Не прошло и года. Завершилась в миг, когда в кабинете Азамата для меня наступил конец света.

Впереди жизнь в ауле под неусыпным присмотром родителей и братьев. На автомате складываю нехитрые пожитки в сумку. Лучшее платье, в котором летела в больницу с радостной вестью, остаётся в шкафу памятником моей глупости. Пусть висит у Марины.

Дорога домой – размытое пятно. Я абстрагируюсь от того, что со мной происходит. Тело отдельно, мысли отдельно. Автобус, пыльные стекла, чужие лица. На половине пути нас действительно останавливает машина. За рулём – мой средний брат. Он не смотрит на меня. Родное лицо – каменная маска. Он молча открывает багажник, кивает моей подруге на прощание. Я сажусь на заднее сиденье. Мы едем. Молча. Его молчание страшнее любых упрёков.

Распутную дочь дома ждут. Мать встречает меня на пороге. Зелёные, как у меня, глаза заплаканы. Она не подходит обнять меня. Стоит и минуту с осуждением смотрит на «позор семьи». Потом тихо говорит:

– Иди умойся. И переоденься. Ты должна выглядеть прилично.

В доме пахнет тем же, чем и всегда: уютом, хлебом, травами. Но сегодня запах кажется мне удушающим. Я прохожу в свою комнату. Ничего не изменилось. Те же кружевные салфетки на стареньком комоде, та же узкая девичья кровать. Как будто ничего не было. Словно я никуда не уезжала. А внутри меня не бьётся чьё-то маленькое сердце.

Вечером приходит отец. Он садится напротив. Осунувшееся, постаревшее за несколько часов лицо самого главного человека нашей семьи, как символ моей вины. Сердце сжимается от сожаления. Физически ощущаю его боль.

– Всё решено, – говорит он без предисловий усталым, глухим голосом. – Через неделю будет свадьба.

Я поднимаю на него глаза. Во мне нет ни капли чувств. Ни возмущения, ни покорности.

– Кто? – спрашиваю я скорее по инерции. Мне уже всё равно.

– Мурат. Друг твоего брата. Ты его знаешь. Он хороший человек. Он… согласился.

В памяти всплывает образ. Огромный, грузный мужчина. Лицо доброе, но болезненное. Когда-то давно он бывал в нашем доме много раз. Всегда тихий, молчаливый. Я слышала, он сильно болен. Диабет. Что-то с ногами. Ему далеко за сорок. И он весит, наверное, двести килограммов.

Чувствую, как во рту пересыхает. Но это не от отвращения, а от странного, извращённого спокойствия. Да. Всё логично. Кому я такая нужна? Опозорившая честь семьи, беременная от женатого мужчины. Хорошо, что нашёлся хоть кто-то, готовый прикрыть мой грех.

– Он знает? – спрашиваю обречённым голосом.

– Знает всё, – кивает отец. – Он друг семьи. Он понимает, что для нас это значит. Ребёнка признает своим. Даст ему свою фамилию и никогда не попрекнёт. Это честный человек.

«Честный человек», – мысленно повторяю я. В отличие от того, другого. Меня вдруг пронзает острая, как игла, мысль: а что сейчас с Азаматом? Жив ли он? Братья ничего не говорили. Я не спросила. Я боюсь спросить. Ненавижу его всеми фибрами души за ложь, за трусость. Но мысль о том, что его может не стать, заставляет онемевшее сердце сжиматься с новой, свежей болью. Ненавидя, я всё ещё люблю Азамата. И от этого намного больнее.

– Хорошо, – говорю вслух. – Я выхожу замуж.– Будто от моего согласия что-то зависит.

Отец смотрит на меня с каким-то сложным выражением – в нём и облегчение, и боль, и стыд. Он встаёт и выходит, не сказав больше ни слова.

Следующая неделя проходит как в тумане. В доме царит неестественная, натянутая суета. Шьётся свадебное платье. Белое. Ирония судьбы заставляет меня усмехаться в душе. Я – невеста. Невеста без радости, без надежды. Я – приговорённая к казни, которую готовят, надевая в наряд для праздника.

Приезжает Мурат. Он тяжело дышит, с трудом передвигаясь по нашему двору. Мы остаёмся наедине в гостиной на пять минут, как того требует обычай. Он сидит в кресле. Оно протяжно скрипит под его весом.

– Светлана… – начинает Мурат тихим, хриплым голосом. – Не буду обманывать. Любви к тебе у меня нет. Давно забыл, что это такое. Но я дам вам с ребёнком кров и своё имя. Обижать не буду. Обещаю.

Я смотрю на его ладони. Большие, добрые руки. В тёмных глазах нет вожделения, нет даже следа мужской заинтересованности. Только жалость, которую я теперь вижу и во взглядах родных. И ещё – решимость выполнить тяжёлый долг.

– Я понимаю, – говорю, стараясь, чтоб не дрожал голос. – Спасибо вам.

– Я не жду от тебя любви, – продолжает он. – Ты молода, красива. Переживёшь брак с нелюбимым. А я ско… – он спотыкается на полуслове. – Я всё равно долго не проживу. Врачи говорят, почки отказывают. Когда я уйду, ты станешь свободной женщиной. С ребёнком на руках, но с честным именем.

Его слова настолько честные, что в моем окаменевшем сердце шевелится что-то похожее на благодарность. Он не обманывает. Не обещает рая. Мурат предлагает сделку. Его имя и защиту – в обмен на моё присутствие. Это по-своему справедливо.

В день свадьбы я уже ничего не боюсь.

Меня облачают в белое платье. Оно немного велико, будто намекая на несоответствие происходящего. В зеркале отражается бледное, с огромными пустыми глазами лицо. Мама пытается улыбнуться, поправляет фату.

– Всё наладится, доченька, – шепчет она дрожащим от волнения голосом. – Главное – честь. Честь семьи спасена.

Честь спасена. А я? Я умерла в тот день в больнице. Не могу дышать без Азамата, так какая разница, как ещё раз умирать? Медленно, в четырёх стенах, с чужим мужчиной, или быстро от стыда и горя? Разницы