Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

Он повел меня к морю (действительно пустынному), посадил на скамейку и прицелился. У меня до сих пор сохранилась эта фотография, где я сижу, вцепившись руками в сиденье, и внимательно смотрю в объектив. Понятно, что папа меня не застрелил. Но по крайней мере – теперь я знаю, как выглядит лицо человека перед расстрелом.

А еще…

Когда мне было уже 38 лет, я нашел книгу стихов моего дедушки, которую издал отец, когда ему самому было только 30 (собственно, столько же – сколько и дедушке, когда он эти стихи писал). Папа рассказал мне, что около 40 – он перечел эту книгу и неожиданно позвонил своему папе, захлебываясь от какой-то невозможной тоски и нежности. Там были такие стихи:

…пускают мальчики бумажных голубей

И свято верят в невозможность расставаний,

А птицы рвутся в новые края

И режут синеву, перо роняя

И расстается «девочка моя»

с напополам разорванным «родная»…

Папа, неродственный в общем-то человек, сильно плакал в телефонную трубку и очень хотел сказать своему отцу, что любит его и понимает. То есть понимает, ч т о тот хотел сказать – тогда, тридцатилетним – в этих своих почти домашних стихах. Но сказать у него получилось плохо: когда мужчины плачут, они почти не умеют параллельно говорить (боятся, что голос будет звучать слишком высоко). Но дедушке, наверное, было приятно.

– Почему ты меня до сих пор боишься, Сеня, – спрашивает меня иногда мой отец.

– Потому что у тебя никогда не было детей, папа, – отвечаю я.

6.

Я говорю тебе: – Ведь это я придумал

тебя из досок, ветра и огня.

А ты мне говоришь: – В 2076 году ты умер,

я умер – сразу после. За тебя.

Однажды летом – ярким как открытка

с грозой и молнией в середке, без конца —

я рухнул в обморок, ударившись затылком

в свое младенчество – без мамы и отца.

Но там увидел я – что я там тоже сплю,

измученный под марлей мошкарою:

не в силах даже шевельнуть рукою,

чтобы прижать ладонь к искусанному лбу.

Со всех сторон спеленутый конвертом,

в тугом кульке и с бантом на боку

я вдруг заплакал – сорока двухлетний

в своей коляске как в своем гробу.

И я сказал вам: – Ося или Сеня,

запомни: всё, что здесь останется от нас —

каких-нибудь пять-шесть стихотворений,

осенних, гулких, яблочных, весенних,

ни от чего не защитивших нас.

– Зато – ты видел куст, смеющийся

          над нами,

весь в длинных катушках июльского огня:

вертлявых белок, тонущих в тумане

(то с темно-синими, то с карими глазами),

бориса дмитрича, двух братьев и меня.

«…Папа! Ну я же уже не помню этот свой сон – как историю. С началом и концом. И в чем дело было, и чем сердце успокоилось. Ну да, помню лес, помню тебя, таким моим, но почти совсем мальчиком, как на той фотографии на пляже, когда под отцовским объективом как под прицелом, а может быть, чуть постарше. А я такой, каким я себе часто снюсь: такой высокий белобрысый дядька. И какая-то сила, которая тебе угрожает. И что я тебя хватаю и куда-то тащу. Что мы садимся в какой-то поезд и идем сквозь вагоны, а вагоны все разные, есть такие, как в электричках, а есть такие, как залы в замке. И я тебя тащу через весь этот поезд за руку. Ты испуган, заторможен и отстранен. И один из вагонов оказывается как комната с лестницами куда-то наверх, и по этой лестнице спускается одна моя знакомая – театральная – в длинном бархатном платье, таком старинном. Я кидаюсь к ней и пытаюсь что-то объяснить, прося укрытия. И когда все это говорю, вдруг понимаю, что это не она, а та сила, от которой мы спасаемся. Я выхватываю нож (именно не меч, а какой-то достаточно короткий нож, потому что помню, как какая-то жижа стекает по рукам), начинаю рубить это нечто, а оно уже не моя знакомая, а что-то такое, не знаю, как объяснить,… мерзкое. А куски сползаются и соединяются. И я пытаюсь тебя прикрыть и сказать, что ты должен сделать: бежать обратно, а ты стоишь тихий такой и покорный и не слышишь меня. По-моему, вроде я тебя все же вытолкнул в тот вагон, из которого мы попали в этот, но этого я уже не помню…

Твой Ося».

А самое главное: мне позавчера приснился (ну почти приснился, это было на грани сна и ужасной духоты) новый странный цикл.

Я вчера даже написал какие-то невозможные для меня три строфы (почти документально выцарапывая из пустоты ту картинку, которую увидел ночью). Вся сегодняшняя какая-то глупая история с чужой рецензией мне это выцарапывание перебило. И думаю, хорошо, что перебило. Возможно, что это была какая-то темная ловушка для полуспящих. А теперь она схлопнулась, скрутилась в точку, изчезла в стене.

Единственное, что я помню сейчас: что там был какой-то многоэтажный куст, обсыпанный одновременными синими, белыми и розовыми цветками. А также, что этот куст был гораздо больше меня.

Стихи о собаке

когда сижу за работой

у компьютера,

а собака лежит на коленях —

иногда не глядя поднимаю ее под передние лапы,

          прижимаю к себе,