Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

class="stanza">

Сначала я стал просыпаться и думать,

что вот еще пять или шесть лет

и можно окончательно махнуть на себя рукой.

Потом я ходил по осенней гудящей земле

и думал: «Господи, сколько на свете яблок»,

потом я вообще ни о чём не думал,

а потом я увидел – тебя.

«…но все же может быть…»

…но все же может быть,

что кто-нибудь из них,

еще неназванный, протиснувшись от двери,

мне скажет: «боже мой, да что ж ты так

          кричишь?

Ну я тебялюблю» – и я ему поверю…

«Список конченых жизней – не кажется очень длинным…»

Список конченых жизней —

          не кажется очень длинным,

когда выпускник в июне тянет билет из рук:

химичка Ксенья Степанна, зоолог

          Ирина Васильна,

завуч Нелли Семеновна и Владимир Георгич,

          физрук.

А линия собственной жизни – она не в пример

          длиннее…

Грозу обещают к полудню, а он не надев штаны

бреется хмуро в ванной – и вдруг вглядывается

          и немеет

от крепкой своей мужской мальчишеской

          красоты.

…А в темном тяжелом зеркале – тополиное лето

          дышит,

пух пробирается в комнаты, в коридоре —

          сквозняк и мрак:

он прячет под белой майкой смуглеющие

          подмышки,

влезает в тугие джинсы, надевает льняной

          пиджак.

…Но ничего нельзя удержать – ни зеленого

          на лиловом,

ни треугольный вырез футболки, ни сломанный

          край зонта:

мокрые с головы до пят – входят двое в зеленую

          комнату

(от дождя за окном зеленую, от жасминового

          куста).

Мокрой псиной, пылью и глиной пахнет в чужих

          квартирах,

лиловая туча нависла, в четыре вернется мать.

Они говорят друг другу: Мы две глубоководные

          рыбины.

И ложатся – как на экзамен – на родительскую

          кровать.

«Мы с тобой как две большие глубоководные

          рыбины, —

повторяет он в непонятной тоске. – А над нами

          стоит вода».

И вот тут-то через двадцать минут и всплывает

          голубоглазая рыба Ирина Васильевна

и говорит: «Поздравляю тебя, Пантюхов. Это два».

«Самая большая глупость, которую способен ляпнуть поэт…»

Самая большая глупость, которую способен

          ляпнуть поэт, —

это сказать, что он может всё сам написать.

Нет, он может дать только сгустки, где бродит

          сиреневый свет,

а всё прочее сделают – голоса.

Не какие-то там безымянные, а обычные:

          Коли и Миши,

очень даже конкретные, с документами

          и с паспортами…

Они приходят с войны – и заполняют книжки

слабым мужским мяуканьем, визгливыми

          голосами.

…Мы лежали с тобой однажды – в долгих

          сумерках на кровати,

и я не мог отвести взгляда от долго гаснущего

          окна,

(на тебе было белое платье, обыкновенное летнее

          платье):

и ты сказала: этот чертов закат сводит тебя с ума.

Но дело в том, что каждый имеет право —

          на свою особую личную рану,

о чем нас предупредили честно – лет пятьдесят

          назад:

– Я, выживший русский солдат, не лягу

          с немцем Иваном.

– Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу

          с Иваном. —

Война поросла быльем: все умерли и лежат.

Жизнь проходит. Война проходит. Любовь

          проходит.

В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером бродит

          гроза.

Но все, что осталось от нас (в том числе и от нас

          с тобою)

огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

Ты хотела до нас докричать свою красную

          кровную рану,

я пытался тебе рассказать о своей деревянной

          вине,

но никто не скажет нужного слова (как с тем

          дураком иваном,

а ведь он совсем надорвался на той войне).

…Так вот – я хочу сказать, когда мы смешаемся

          в прахе

(тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе

          за всё:

за медленно меркнущий свет, за белое

          твое платье,

за летнее твое платье, за бессмертное платье

          твое.

«Очищаешь себя, очищаешь…»

Очищаешь себя, очищаешь,

думаешь, что становишься лучше,

смотришь: ты был таким же,

только не знал об этом.

«Пишет женщина средних лет, сейчас живущая в США…»

Пишет женщина средних лет, сейчас живущая

          в США:

«Первого ребенка я рожала в Сибири, второго

          в Нью-Йорке…

Мальчик был крупный и толстый, 5 килограмм,

но выглядел – вылитым негритёнком».

– А девочку я родила в Кони-Айленде, прямо

          на Пасху,

у них там свои порядки: они моют младенцев

          из шланга

(как будто это не дети, а мясо или цыплятки),

выглядит это мерзко, скучно, тоскливо, страшно.

Я бы, конечно, на них закричала,

но тут появилась старая толстая негритянка,

взяла мою новорожденную дочку, завернула ее

          в пеленку —

и вдруг стала ее целовать, будто она ей бабка

(старая негритянка – белого моего ребенка).

…Мужчины любят меня, и я тоже любила их,

у меня есть муж и работа, у меня есть дом

          в Пенсильвании.

Но больше всего на свете я, конечно, любила —

          двоих:

девочку Ксюшу и мальчика Даню.

– Хочется верить,

что заэто – когда я буду стоять одна

          у не-русской реки,

отлично осознавая, что я умерла (а не просто

          устала) —

ко мне тоже-тоже придет огромная негритянка,

прижмет меня к толстой груди

и завернет меня, старую дуру, как маленькую —