Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

изумиться, переспросить: —

          Почему обжигающий? —

получить очевидный ответ: «потому что ты

          меня обжигаешь»,

и даже не удивиться, что тебя называют

          на ты.

– Господи, сколько вас было,

и хоть бы одна собака

сделала отчисленье в мой пенсионный фонд.

Этим летом мне все говорили: объявляй войну,

          собирай своё войско! —

ну вот я и собрал: три с половиной калеки.

…Но так уж случилось, что днем

мы с Чуней купили ёлку,

самую зимнюю елку, срубленную навеки.

Тут-то все стали ее наряжать: и Саша повесил

          шарик, и Сеня повесил шарик,

а я взял серебристый Урал (я думал, что это

          река) и тоже повесил,

как будто змею из стали, так – чтоб шары засияли,

и чтоб огоньки вокзалов засверкали на ветках

          этих.

– Вот это будет праздник! – я думал. Но чтоб

          по-хорошему,

то лучше бы – с вечным снегом, с сугробами

          над головой…

И не беда, что я Чуне

намазал вонючей мазью

ее паршивые уши

и пахнет она – калошей

(да, именно: обыкновенной – советской старой

          калошей), —

Но эти четыре года – мы были втроем с тобой.

…Я просыпаюсь утром в постели, отяжелевший,

всё ужасно болит:

шея, спина, руки.

– Какого хрена, – спрашиваю, – мучить меня

          любовью,

когда мне надо о пенсии —

думать.

(Желательно персональной).

– До свиданья, – кричат на площадке друг

          на друга соседские дети.

До свиданья, – я отвечаю.

И действительно «до свиданья».

Потому что с утренней елкой, с самой лучшей

          елкой на свете

не бывает на самом деле ни прощания,

          ни разлуки.

Ну, а в сумерках (хоть я, конечно, знаю,

          что в сумерках спать нельзя)

я забираю с собой на кровать собаку

и тебя к себе забираю:

два тепла, шебуршащихся рядом,

шумно думающих тепла

(достаточно туповатых, надо сказать, тепла)

это слишком смешно для счастья – и я,

          вздрагивая, засыпаю.

…Посмотри, сколько разной чуши, ерунды

          золотой и нарядной,

висит на убитой елке: облепиха, Урал, Алтай,

и Россия висит на ветке, и синий шар

          Амстердама,

и дворник скребет лопатой, и яблоко —

          Индокитай.

Хорошо, что еще на свете

остается – так елок много

(да и если немного осталось): одиноких, двойных,

          тройных.

Как сказал Сашин тесть перед смертью: —

          Дайте ложечку Нового Года

(вот именно так и сказал «дайте ло-жеч-ку

          нового года»),

приложился к шипучей ложке, удостоверился —

          и затих.

По-моему, замечательно. – По-моему, всё —

          замечательно,

и то, что умрем – замечательно, и то,

          что живем – хорошо.

…на елке висит и качается ушастое ваше

          сиятельство,

щенячее наше сиятельство, доказанное

          рождество.

Первый снег Пелагеи Ивановны

Душа Пелагеи Иванны

смеется на радостный снег,

ей нравится думать о санках

и святках на сто человек.

Но больше ей нравится лошадь,

а также седок, потому

что гыкает он и хохочет,

и рада, конечно, ему.

Душа замечает: хозяйка

и дворня, и снег хороши,

и даже Параша-лентяйка

сегодня не злобит души.

Душа Пелагеи Иванны

глядит, как Параша в платке

на двор с золотым самоваром

вбегает в одном сапоге,

как блюдца хозяюшка ставит

и нежно на гостя глядит.

Душа, несомненно, лукавит,

но это ему не вредит.

Ей нравится лепет небрежный,

нахальство, французский прононс.

Мальчишка, – считает, конечно,

но есть для лукавства резон.

Боится, касатка, что Марья