Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

говорю ей: Дура ты, дура.

а сейчас, не отрывая глаз от экрана, – машинально снова поднял ее,

прижал,

говорю ей: Дура ты, дура, —

потом посмотрел:

а на уровне лица ее хвост и попа

          (видимо, лежала наоборот),

и ведь даже не пикнет.

Висит вниз головой.

вот так и нас бог поднимет

непонятно за что

Я называю свою течную суку – то мальчиком,

          то котенком,

наверное, ей неприятно, но это уже неважно:

ей будет одиннадцать лет, а мне будет – 48,

когда я останусь жить, а собака умрет (однажды).

Но пока ты еще жива и у тебя – первая в жизни

          течка,

я хожу за тобой с белой наволочкой – и везде,

          где успел, подстилаю.

А между прочим, собачья кровь —

сначала мелкая, будто сечка,

а потом – виноград раздавленный,

          темно-красная и густая.

…К слову сказать, этот ужас мужчины перед

женской регулой, слабостью – и всеми кровными

          их делами

очень забавно выглядит: я ношу ее, суку бедную,

словно подбитого лебедя, под Аустерлицем

          раненного…

А она, свесив голову, смотрит мне на ботинки,

лживая, глупая, черная и почему-то сама

          растерянная.

– Ну что, – говорю, – котенок? долго

          манипулировать

собираешься? пачкать мне джинсы уличные,

          пятнать мне стихотворение —

этой своей идиотской железной жертвенной

          кровью? —

Собака вздыхает тяжко и я уже —

          капитулировал.

Потому что я сам считаю

ее – своей последней любовью.

Ну а последняя любовь – она ведь всегда такая.

Однажды она спала (трех месяцев с чем-то

          от роду)

и вдруг завыла, затявкала, как будто бы догоняя

небесного сенбернара, огромного, будто облако.

А я подумал, что вот – рассыпется в пыль

          собачка,

но никогда не сможет мне рассказать, какая

была у них там, в небесах, – веселая быстрая

          скачка

и чего она так завыла, в небесах его догоняя.

Но всё, что человек бормочет, видит во снах,

          поёт —

всё он потом пересказывает – в словах,

          принятых к употреблению.

Так средневековой монахине являлся слепящий

          Тот

в средневековой рубашке, а не голенький,

          как растение.

Поэтому утром – сегодня – выпал твой первый

          снег,

и я сказал тебе: Мальчик, пойдем погуляем.

Но мальчику больно смотреть на весь этот белый

          свет.

И ты побежала за мной. Черная, как запятая.

– Вообще-то я зову ее Чуней, но по пачпорту

          она – Жозефина

(родители ее – Лайма Даксхунд и Тауро Браун

          из Зеленого Города),

поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,

зачем ты нассала в прихожей, и как это всё

          называется?

…Если честно, все смерти, чужие болезни,

          проводы

меня уже сильно достали – я чувствую себя

          исчервлённым.

Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной

          Тауровной, с Чуней Петровной

в зеленом заснеженном городе, медленном

          как снеготаянье.

А когда настоящая смерть, как ветер,

          за ней придет,

и на большую просушку возьмет —

          как маленькую игрушку:

глупое тельце её, прохладные длинные уши,

трусливое сердце и голый горячий живот —

тогда – я лягу спать (впервые не с тобой)

и вдруг приснится мне: пустынная дорога,

собачий лай и одинокий вой —

и хитрая большая морда бога,

как сенбернар, склонится надо мной.

Стихи о елке

Проснуться в 147 лет, прочитать смс:

«здравствуй, мой обжигающий мальчик»,