Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

Гавриловна будет умней

и сливками, и вышиваньем

заманит мальчишку скорей.

Ей нравится мысль и об этом,

тем паче, что помнит она:

М.Г. потолстела за лето.

И снова смеется душа.

Смеётся, как будто не знает

проказы немудрых картин

и что от Кукуек до Паек

объявлен давно карантин.

Снежок покрывает холеру,

шлагбаум, солдата, поля

и дальний разъезд и телегу,

в которой трусят лекаря,

и новую будку, и дальний

солдат, отряхнув обшлага,

опять побелел моментально

и только ругается зря.

Прелестна такая картина.

А рядом шумит самовар

и в теплых рейтузах мужчина

здоров, толстощёк и румян.

Душа Пелагеи Иванны

Давно про себя поняла:

с утра уж – как это ни странно —

сама Пелагея она.

Душа, Пелагея, царевна

моей сопричастна душе.

И если сказать откровенно —

я в ней существую уже.

Откуда такое богатство?

Поэтому я ни гу-гу.

И ей не мешаю смеяться,

т. к. помешать не могу.

Душа Пелагея Иванна

смеётся на радостный снег,

ей нравится лошадь и Анна

Петровна, красавица Керн.

И люб ей михайловский Пушкин,

кукующий с няней своей,

и к ним поспешающий Пущин,

до срока пригнавший коней.

И как проскочил сквозь кордоны?

Всё ей, Пелагее, смешно.

Особенно Пушкин, который

скакнул из саней без пальто.

Но снег постепенно стихает

и тает, снимая с земли:

Арину, солдата, заставу,

разъезд, лошадей, карантин,

столбы и шлагбаум, холеру,

очки с лекарей, голубей

и снова солдата, телегу,

самих, без очков, лекарей.

Но Пушкин?!. Но Пушкин оставлен,

сухарик мышиный грызет,

и то ли красавицы Анны,

то ль «Зимнего вечера» ждет.

Как хочется в санках кататься

с Армидой младою ему.

И вот Пелагея-касатка

зовётся к занятью тому.

Душа Пелагея Иванна,

напротив же, зрит благодать

знать только в рейтузах гусара,

а Пушкина вовсе не знать.

Ей ближе простая картина:

начало зимы, самовар,

клеёнка, печенье, мужчина

и сердца открытый букварь.

Ей только любезна наука

весь чай напролет хохотать,

звать Марью Гавриловну сукой,

а ухаря Коленькой звать.

«В нежную зелень раннего летнего утра…»

В нежную зелень раннего летнего утра

хорошо начинать жить, хорошо начинать

          умирать.

…первый камешек – родственник перламутра,

а второй деревянный, а третий – мать.

– А я-то думал: всё, что есть, отдам

за белый цвет, за глиняное детство, —

а сам не знал, какая мука там,

какие судороги, стыд какой, блаженство.

«– Повторяй за мной: ты моя слабость…»

– Повторяй за мной: ты моя слабость.

– Ты моя слабость.

– Ты моя сладость.

– Ты моя сладость.

– Ты моя нежность.

– Ты моя нежность.

Она говорит, а я лежу как дурак и верю:

– Я сладость, я слабость, я нежность…

«Настоящая радость резонирует на уровне горла…»

Настоящая радость резонирует на уровне

          горла,

а тяжелое чувство и нежность —

          резонируют на уровне сердца.

Я сегодня это заметил, разговаривая

          по телефону.

…опустевшее мое глупое горло,

переполнившееся моё сердце

Во всех этих мучениях любви (всех этих злорадных кошачьих играх с другим человеком, вполне дебильных и детских) – самое главное и сладостное знать, что чужое терпение небесконечно.

«Время рассудит» (чего оно там рассудит? – запорошит и всё), «время залечит», тебя забудут, отпустят, простят, перестанут любить…

И почему-то это самое блаженное во всех наших убогих играх.

Никаких резонов. Одно веселое зверство.

Если ж представить, что ты мучаешь человека как бы навек, как в тысячелетнем рабстве, без всякой возможности тебе отомстить (полным потом равнодушием) – вот тут уже тухло всё. Скучно. Погано. Как с ухом – больным.

Нет.

Только так – на границе будущего забвенья.

В ожидании, через лет 5 или 6,

          на пограничной полосе.

Вот тогда – радость бытия.

И воздух свежее, и солнце ярче,

          и небо – аквамарин.

– Смотри, туча на дальней границе моего королевства начинает потихоньку пожирать мир. Значит, можно попробовать построить новый.

– Если получится, мой король.

«И вот обулись – и пошли…»

И вот обулись – и пошли

(за славой и за снегопадом)

во тьму – любовники мои,

потом мои ученики,

и дети – целым детским садом.

Я часто живу в ощущении какого-то скорого конца. Не в смысле меня или чего-то, а как физического понимания границы, за которым начинается нечто совершенно иное и куда, если честно, мне не так уж и хочется идти (а что делать).

Вот и сегодня я проснулся утром с четким убеждением, что что-то кончилось.

Осталось только это «что-то» найти и определить.

«Но вдруг возник – in Sicht – ужасный соловей…»

Но вдруг возник – in Sicht – ужасный соловей

в чужих ботинках, сластоец и в мыле

и вот пищит теперь, кусает до костей.

(Так почему его мы в люльке не убили?)

Не смей, придурок, говорить ей нет,

что, в первый раз тебя за холку тащат? —

к тому же ты убог и кривоног. —

Но сладко нам, чем старше быть, тем слаще.

А жребий тянем мы, как кипяток.

«Сначала я стал просыпаться и думать…»