Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

class="v">          в одеяло.

«– А я тоже однажды катался на роликах (был я совсем большой…»

– А я тоже однажды катался на роликах

          (был я совсем большой,

от большого ума и катался), но так пахли весной

          деревья, —

говорит мужичок под сорок, какой-то весь

          никакой:

– Я упал об асфальт с размаху. Ударился

          головой.

Теперь у меня – каждую ночь виденья.

– А зато у меня – когда в июле отключают

          горячую воду, —

говорит сосед, водитель «Газели», – а я

          возвращаюсь с завода грязней собаки,

я беру обмылок «Ромашки» и тру ледяные руки.

И тогда у меня на руках проступают – знаки.

– А ко мне, – пишет русская женщина

          из Лондона, сорока пяти лет, —

когда я лежала под капельницей на Каширке,

          в серьезной больнице,

ко мне приходил триединый бог: дух, сын и отец,

но у них почему-то были красивые

          мусульманские лица.

– А ко мне, – говорит последний, – когда мне

          было семь или шесть —

из-за снотворного (феназепама) ко мне

          приходили

мертвые и живые, а первым пришел белый

          полярный медведь,

феназепам мне давали родители, очень меня

          любили.

…А вот я – никаких не вижу видений, мне нечего

          вам рассказать,

всё, что есть у меня – грубые шаткие рифмы,

и хотя я только свидетель, а не отчим тебе

          и не мать,

но я беру тебя (к примеру, последнего) на руки

          и кормлю тебя крупной брусникой.

Потому что в конечном счете – в стихах должен

          быть стол и стул,

чашка и миска, и много всякой еды, чтобы люди

          попили-поели

и ушли от тебя навсегда, – продолжая слизывать

          с губ

изумленные крошки брусничного стихотворенья.

«А я-то думал, всё, что останется от меня…»

А я-то думал, всё, что останется от меня —

быстротечная майская муть, светло-зеленая слава,

но все что останется здесь – ваши глупые имена,

которые я разбрасывал горстями налево-направо.

…Мать носила его с трудом, держала его взаперти,

думала: вот же неугомонный, надо Иосифу всё

          рассказать,

а он стучался в нее будто в дверь, просился войти

(а может, наоборот, боялся – просился

          не выпускать).

– А может, я не хочу быть ни мальчиком,

          ни девочкой,

а хочу быть, допустим, белкой? —

говорил он то ли с собою, то ли с розовой

          пуповиной

(впрочем, вряд ли он видел, какого она там цвета):

– Может, я хочу быть кроликом – на целую

          половину?

А может, я хочу быть столбом ослепительно

          белого света,

стоящего вверх, уходящего в небеса?

…А мать говорила Иосифу: Я любила тебя

          и поэтому

пусть у него будут твои голубые глаза.

Но что мы знаем о том, что ждет нас еще – впереди?

…в этом смысле мне нравится, как сказал один поэт про другого поэта (будем считать, имярека): «Его стихи напоминают обращение Сталина к народу в первые дни войны: братья и сестры – одновременно царское слово (лукавое) и растерянность человека».

– Да, потрясающее определение.

…Сухое и жаркое лето… Неизвестность, тревога, пышная зелень Москвы, свобода от гнета, – и никто не знает, будет ли через четыре года (и чья?) победа.

А стихи – это есть первые дни войны.

Поэтому давайте соизмерять масштаб, чтоб потом

          не хныкать

(и чтоб по углам не хихикать – тоже давайте

          соизмерять масштаб),

потому что все, что ты сделал не так: лживый

          фильм, ужасную книгу —

всё в слабоумных тапках вернется к тебе назад.

…Но женщина – между тем – напружинившись

          как сиреневый куст,

все-таки выталкивает ребенка и думает: «Господи,

          как хорошо»:

наконец-то можно лечь на живот и так полежать

          чуть-чуть,

на сдувшемся животе, пока молоко – не пришло.

А ребенок – пока еще не настали последние дни

          войны

(и нам есть еще кого выбирать и есть,

          кого обнимать)

чувствует свой пупок и вытягивает из большого

          мешка судьбы

самую кареглазую, близорукую, как и мать…

«Сквозь сон услышишь: визг детей, и лай собак, и скрип качелей…»

Сквозь сон услышишь: визг детей,

          и лай собак, и скрип качелей —

проснешься: а на краешке земли

твои стихи как улицы в апреле

так чисто вымыли, так сухо подмели.

Но дело в том, что мы уже повисли

как яблоки, и видно наперед:

один из вас – живой и белобрысый,

другой из вас – нездешний и умрет.

«…только, может быть…»

…только, может быть,

сразу, сразу?…

– Не распробовал я, не смог:

соловьиное твоё мясо,

густо-розовую заразу,

соболиный твой крик,

сынок…

«Ну вот и умер еще один человек, любивший меня…»

Так вот для чего это лето стояло

в горле как кость и вода:

ни утешеньем, ни счастьем не стало,

а благодарностью – да.

Ну вот и умер еще один человек, любивший

          меня. И вроде бы сердце в крови,

но выйдешь из дома за хлебом, а там —

          длинноногие дети,

и что им за дело до нашей счастливой любви?

И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще

          не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,

не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет,

а про то, что всех заливает небесный свет,

никого особенно не жалеет.