Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

У вас было все, у меня – ничего. Только терпенье.

Поэтому я ушел на сто вторую китайскую войну – и там меня наконец-то убили.

– Расскажи мне все. Мне важна твоя честность. Где ты был на рассвете?

– Кур жрал.

– Не лги мне. Мне это нужно, чтобы я мог жить.

– А мне нужно, чтоб жить, не говорить тебе ничего. Может, если я скажу – я рассыплюсь в дорожную пыль, стану сброшенной мертвой шкуркой? Так уже было – с одной лягушкой. Все очень плохо кончилось. Для нее. Почему же твоя жизнь важнее моей?

– Потому что я люблю тебя… Нет, все равно скажи.

Отлично.

Отлично даже не то, что нам всем невыносима чужая настоящая жизнь (хотя мы и говорим: «Мне главное, чтоб ты был просто честным со мной, я смогу все пережить», а не можем пережить даже молчания), а то, что даже такую жизнь – при всей ее для нас невыносимости – мы хотим у другого отобрать, узурпировать, присвоить. Загнать в наши общие разговоры, обмусолить, исплакать, убить, сделать затхлой (его виной, нашей якобы великодушной, терпеливой мукой). Спрятать в баночку, поставить в подвал, налепить резиновым клеем этикетку «Его честность 2008, октябрь, перламутровое утро». Вместо того, чтобы просто закрыть на другого человека глаза.

И любить его бескорыстно. Почти не видя.

И кто-то еще после этого говорит, что можно любить – сильнее?

V

Лиса-оборотень, привлекая чистого сердцем (разделив ложе с ни разу еще не источавшим из себя мужской силы, она бы приворожила его к себе и сочеталась с ним брачными узами, чтобы обрести бессмертие), обольстила шайку грабителей, чей старший главарь хотел сделать ее своей женой, но та полюбилась и второму главарю, и третьему, и четвертому, да и многим другим. Они стали ссориться между собой, никак не могли сговориться и потому решили привязать ее к большому дереву, а сами куда-то скрылись. Пять дней и пять ночей терпела она невыносимые муки, будучи верхней частью тела привязанной лианами к стволу огромного дерева, а нижней частью закопанной в землю. В лесу она умерла с голоду через несколько дней, а то и через полмесяца, но после этого душа ее благополучно переселилась в царство теней.

«Путешествие на запад»

В самый короткий день в году, в день зимнего солнцестояния, мне исполнится сорок лет.

И у меня нет сил ждать еще десять, чтобы превратиться в человека.

У меня вообще больше нету сил ни в кого превращаться.

Ни в мальчика, ни в девочку, ни в женщину, ни в мужчину, ни в говорящего с Небесами, ни в старика, ни в ученого. Меня загнали в нору – из которой я могу только скалиться и лаять (впрочем, и лаять я уже не могу, только глухо ворчать оттуда – и защищаться: приседая на задних лапах, мордой к входу в нору, задом к глухой земляной стенке, – защищаться до последнего).

«…Когда кицунэ получают девять хвостов, их мех становится серебристым, белым или золотым». Это – просто прекрасно. Это – замечательный выход.

Хочу быть белым, золотым и серебряным… Серебряным, белым и золотым…

Поэтому давайте считать, что вот эта пыльная грязная тряпочка с девятью хвостами – это мой вам подарок.

На шапку.

А чё? По-моему, вам идет.

«О кто бы мог еще глядеть…»

О кто бы мог еще глядеть

такими бедными овечьими глазами

на это прорастающее пламя,

на пастуха, идущего стеречь,

на гобелен с овечками и небесами.

Течь в голове у голубой овцы,

а волк не видит синий и зеленый,

но за версту он чует сладкий, красный,

ведь у овцы не только огурцы,

не только синий василек беззлобный —

есть у овцы под маской и внутри

сладко-бордовый помидор огромный.

Она глотает воздух, воду, луг,

и в животе они лежат слоями,

но адское не потухает пламя,

и вот, как беженка, овца глядит вокруг

и видит пастуха, лазоревых подруг.

Что делать ей? Со лживыми глазами

она их лижет мукою своей

и слизывает словно карамель.

Ах, тварь какая! Нет, она не тварь.

Она растет, как праздничная сдоба,

она, пушистая, вдруг зацветает вербой,

в ее глазах безумие, не злоба.

Хотела быть прозрачной и смиренной,

но не хотела: красной и съедобной,

и ты ее за это не ударь.

Она к тому ж не ест уже, не пьет,

зато чадит вокруг себя миазмы,

и первой тут зазеленела травка.

Но что же делать? – Рядом волк цветет,

он – жук навозный, он ревнив, как шавка,

он красные не забывает язвы —

она очнется – он ее сожрет.

«Ты не забудь меня, козел рогатый…»

Ты не забудь меня, козел рогатый,

а то кусал, терзал, осою жалил

и вдруг исчез, исчадье басурманье, —

теперь я даже в шашки не играю,

мне только снятся грубые солдаты

да львы пузатые – и я во сне рыжею.

Но кадыки их, твердые как камни,

и темно-пышные смеющиеся шеи —

я это видел всё уже когда-то.

Засим оставь меня, лукавая Аксинья,

и ты оставь, прекрасная Анисья,

чего ищу в апреле этом синем,

зачем рассыпал я цыплячий бисер,

какую муку алчу я – не знаю.

Мне только снится: я бегу по пашне

и как весенняя лисица лаю.

Ни видик мне не нужен ваш, ни «Сникерс»,

ни шахматы мне не нужны, ни шашки,

а нужно мне опять тебя увидеть.

Я говорю: опять тебя увидеть,

а сам бегу в чумном, охряном мехе —

от смеха у солдат блестят доспехи,

они на жар и жало не в обиде.

Но есть один средь них – глаза

          как незабудки,

а сам он как дитя в зверином легионе,

и жилка синяя стучит на впалой грудке,

он тоже жаленный (я это сразу понял).

Он смотрит на меня и говорит, что