Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

он играл со мной, звенел кудельками,

только стал я лучше, стал я старше

(говорит, а сам глядит на жирный камень).

Знаешь: ты отдай за меня барашка,

что-то стало мне с барашком этим страшно.

Элегия на смерть немецкой принцессы Софии Федерики Августы

О, матушка императрица!

нет никакой возможности остаться.

Как мухи мрут, как вошки мрут арийцы.

Чем русские тебе не пара, цаца?

Но Васеньке нет силы наклониться

Ну не с империей же, Васенька, стесняться

О бедный желтый мой императрикс.

Судьба, как лекарь, смотрит нерадиво

а ты, напичкана полком, как черносливом,

сама ж белеса будто сардоникс.

Но никому из них ее не хватит славы,

чтобы накрыть, как пирогом, собой

Она огромна так, что ничего не видно

И как не стыдно, муттер, быть двуглавой,

когда ему довольно и одной?

А рок весной, как карамелька, слаще:

ее сосешь, а он тебя не любит.

Но дни бывают, чем слюда, прозрачней

и где прозрачней, тем быстрее губят

Ведь сколько их лежит – под нами —

          мертвецов,

как палочки, с скрещенными руками

наверное, они подобны ледникам

Но кто ее потопчет башмаками?

И можно ли вообще стране топтать лицо,

когда ты не был меж ее ногами

О бедный желтый мой императрикс.

О, матушка императрица

нет никакой возможности вернуться

теперь сама, соленая, борись

Но Васенька так хочет обернуться,

как будто можно прахом насладиться

Прах убивает нас, как василиск.

Мистические любовники

1

Они лежат здесь: Вова, Галя, Соня, Дима

(я их всегда имею по порядку) —

так шатки жизни их, так розовеют спинки —

но это лучше, чем зашить в подкладку.

Они, забытые, всегда немного жалки.

2

Не бойся, и они меня не пожалеют

(а мог ли Павел сам себя бояться,

и нужно ли своих любовников бежать).

Со мной, как со страной, ни пить нельзя,

          ни спать,

но может ли страна царапать и кусаться,

когда ее приходят убивать?

Приписка:

но ты за брючину взяла, а он – за шею,

и спрятали за шкаф и под кровать.

3

Их слишком много бродит в голове,

но это не они, точнее не вполне.

Когда-нибудь они меня задушат

(они всегда, ужасные, с душком),

их теплые, их маленькие души

в такие ночи – бух, бабах, как гром.

4

Они, как мелкие, всегда вдвоем, втроем,

иначе как под кожу заберутся

(а вдруг мы, как в шкатулке, им противны,

и, сверху наблюдая наши спинки,

они уж лучше друг над дружкой надсмеются,

такой устроят, знаешь ли, содом).

5

Но если, Поля, все они меня оставят,

какой я буду легкий и прозрачный,

и можно всех во мне растлить или убить.

Так как же быть с любовницей иначе,

чем их судьбой себе живот набить?

6

Вот мой стишок вертится, как волчок,

их, шатких, жутких их цепляя на крючок

(а если он шиповником ветвится

иль будто тесто толстое растет).

Придет любовник, схватит за бочок:

Попробуй сам теперь собою насладиться.

Четвёртое дыхание

Но что-то, видно, есть во мне такое,

что я никак смириться не могу,

что больше нету – никого со мною,

ни соболя, ни соловья в снегу.

А то, что мне объятий не хватало,

так это, деточка, всё как бы да кабы. —

Зато хватило – голоса, металла,

таблеток, алкоголя, мужества, судьбы…

Зато хватило мне – метафор и деталей,

ума хватило – всё перебелить:

что ни строфа – желание ударить,

что ни абзац – то просьба пристрелить.

Несёшь себя – как вывих, как припадок

(два соболя + соловей – внутри),

несёшь себя – как соловья – в подарок! —

глядишь, – уже обратно принесли.

Я уговаривал: давай ещё, подтянем,

ну что же ты? – ведь Ты ж меня любил! —

я говорил: царапается, тянет…

(Я всё это напрасно говорил).

Не бойся, соболь, – я тебя не выдам,

я больше никого не выдаю.

Но ты, ты должен знать, где есть

          отдельный выход,

в густые заросли, в высокую траву.

Как быстро ты – скребёшься, роешь, лаешь,

как будто чуешь пулю – между глаз!

Не рой так быстро (ты же мой – товарищ),

но, видно, нет – товарищей – у нас.

А если нет – за синею горою

найдёшь себе – другую западню!

Беги отсюда, я тебя – не скрою,

я сам тебя, как выкуп, выдаю…

Они убьют тебя,