Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

class="v">ты там стоишь в синюшном школьном платье

и в объектив бессмысленно глядишь

(так девочки всегда глядят,

и в этом смысле мальчики умнее).

Прошло лет 25

(ну 26),

и скоро почки жирные взорвутся

и поплывут в какой-то синеве.

Но почему ж тогда так больно мне?

А дело в том,

что с самого начала

и – обрати внимание – при мне

в тебе свершается такое злое дело,

единственное, может быть, большое,

и это дело – недоступно мне.

Но мне, какое дело мне, какое

мне дело – мне

какое дело мне?

2. Олин сон, повторяющийся

Чужая ночная комната.

Меня бьют, с унижением, по моей же вине, в сущности, опускают.

Сон повторяется так часто, что она даже выучила узор на обоях.

Но однажды что-то случается. Я говорю одну фразу, и мои мучители расступаются. Я подхожу к двери и открываю ее.

Первый раз она видит, как я спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу.

Там прошел дождь. Я иду по мостовой. На мне светлый плащ.

Оля просыпается. Сон больше не повторяется.

* * *

И все чего я заработал

своими жалкими стихами

(весь этот незабвенный срам),

и то, что я теперь стою

пред девочками и пред мужиками

(как правило, все больше пожилыми) —

все это тоже не прикрыть руками

[чё ты уставился? ведь я ж – одетый,

а, правда,

кажется,

что щас разденусь я?] —

так вот – за это,

именно за это,

за это все – не оставляй меня.

3. Еще Олин сон.

Большое сборище народа. Я на сцене. Все сидят.

Почему-то я читаю Нобелевскую лекцию, хотя меня об этом никто не просит.

Там есть такое место: «Правда – это оружие слабого.

Ложь – это оружие сильного. Ибо в первом случае ты перекладываешь ответственность на других, во втором – берешь ее на себя».

Заканчивается же лекция словами: «Ну получил я вашу премию. А дальше?»

Все встают.

4.

Вот так все время ощущаешь жизнь,

она в тебе и под ногтями,

она гремит в тебе костями,

а ты лежишь в ее кармане,

как тварь последняя дрожишь.

А я глаза закрыл

и головой мотаю,

но все равно зеленый весь от страха.

Я, между прочим, умереть могу.

Так вот зачем

меня ты, боже, лупишь:

ему приспичило, ему приятней,

когда я сам, как голая скворечня,

как будто муравейник раскурочен,

иль как жевачка липну к утюгу.

Естественно, что так оно и нужно.

По-видимому, это даже лестно.

Но я чего-то не пойму:

в поту,

в пальто,

в постели,

на ветру

(мне в самом деле это интересно) —

окрепший, взрослый, маленький, умерший —

хотя бы раз я нравился – Ему?

5.

Как писал граф Яков Вилимович Брюс, знаменитый колдун и чернокнижник: «Отрок, родившийся в этот срок – гневлив, суетен, боязлив, по-женски непостоянен. Способен тайно лгать и отличается позорной неправедностью.

Сердце исполнено яда, но лишен коварства. Чужую жизнь не бережет, на свою скуп. Кроме того многих соблазнит и при этом Бога не убоится».

Все это про меня. Но меня это не умиляет.

Чего уж там напихали в наш внутренний

          мешок при рожденье —

не наше дело.

Ни развязать его, ни вытряхнуть —

          мы не можем.

И все-таки человек должен совершать

          нечеловеческие усилия.

(Но подробнее – об этом – я расскажу вам

в своих будущих стихотворениях.

А пока —)

6.

Любые отношения – это своего рода реабилитация.

Это, в некоторой степени, уговор двух людей (ну от силы трех), что они будут поддерживать друг друга, не дадут пропасть на грани гудящей пустоты или распада.

Впрочем, Оля тоже хороша. Я ей диктую по телефону: «окрепший, взрослый, маленький, умерший», – а она говорит: Ну что – опять про бедного срулика?

О господи,

чего еще не знаю

о смерти я

(да ничего не знаю),

но если хоть чего-то стою я

(а хоть чего-нибудь я все-тки стою)

[Гандлевский, Кочнев, Руднев, Морев, я] —

пожалуйста, любимая, родная,

единственная, смертная, живая,

из всех, из нас,

любая смерть, любая

но только не твоя.

7.

И последнее. Мне – снится сон.

Я – Лев Толстой и еду в метро. Все сидят.

Бесы крутят меня, а Оли рядом нет.

Чувствуя, что силы покидают меня, хватаясь за поручень, я кричу: «Ну как же вам не стыдно. Вы же видите: я – один.

Я не могу стоять.

Я – люблю ее».

Все подымаются.

«…Мама! и как так случилось…»

Я был – в ослепительных джинсах,

в густой ярко-синей рубашке,

было мне – тридцать три года,

и сердце моё —

разрывалось – от счастья.