Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

ВЕСЬ ЭТОТ ГРУБЫЙ АПРЕЛЬСКИЙ

БЕССМЕРТНЫЙ ПИАР

вечный воденников

Шиповник

И мальчиком, и дядечкой – нельзя:

кусаю губы, потому что знаю,

что – вот она! – не первая весна

и не последняя… а так, очередная…

Я – сбрасываю кожу, как змея,

я – как крапива, прожигаю платье,

но то, что щас шипит в твоих объятьях,

кричит и жжется – разве это я?

Нет, в том шиповнике, что цвёл

          до издыханья,

до черноты, до угля – у забора

я до сих пор стою как тот невзрачный

          мальчик

за пять минут – до счастья и позора.

Ну что ж поделать, если не совпавший

ни там, ни здесь – со мной, по крайней

          мере —

ты пах моей щекой, моей мужской

          рубашкой

ещё до всех моих стихотворений.

– За всё про всё одна лишь просьба есть:

за то, что мы не были и не будем —

люби меня таким, каким я есть,

таким –  каким –  я –  нет – меня другие

          любят.

…Я не надеюсь, ни с одним из вас

ни там, ни здесь совпасть, – но в это лето

мне кажется, что кто-то любит нас,

имперских, взрослых, солнечных,

          раздетых.

Из душного цветочного огня

он нас прижмёт к себе, а мы – ему

          ответим…

Ещё я знаю, что на целом свете,

уже лет десять, больше нет тебя.

«…ты мне приснилась постаревшей…»

Только что ж мне так тошно

в моём ослепительном сне -

по колено в песке, на участке из солнца

          и пыли -

знать, что всех схоронили, устроили

          в этой земле

(и тебя в том числе), а меня почему-то

          забыли.

…ты мне приснилась постаревшей,

какой-то жёлтой, неуверенной в себе,

и всё, что есть во мне мужского,

          содрогнулось

от жалости и нелюбви к тебе.

Однако, всё это – значенья не имело,

по крайней мере,

по сравненью с тем – как ты,

с каким-то детским вызовом сидела —

на самом краешке куриной слепоты…

Но я не выдержал – свою мужскую муку,

и вот тогда – из солнечного сна —

ты – старой девочкой, безвременной

          старухой,

ты так внимательно взглянула – на меня.

Но все сама отлично понимая,

ты поперхнулась собственной судьбой —

и засмеялась – вечно молодая —

над нашей пошлостью и трусостью

          мужской.

…Мой сон прошёл, но я не просыпался,

и снилось мне, что я плыву во сне,

как и положено мужчине, содрогаясь

от отвращенья – к самому себе.

Надеюсь, верю, знаю – непременно

настанет день, когда при свете дня,

с таким же ласковым, бесстыжим

          сожаленьем

один из вас – посмотрит на меня

и станет мне так ясно и понятно,

что всё, что есть, – не стыд, не пыль,

          не прах,

а только – розовые голубые пятна

в моих смеющихся – еще живых – глазах.

Шиповник – распадающийся на части

Всё сбудется – не завтра, не сегодня,

не в этой жизни и не после смерти…

Но боже, как горит твоя изнанка,

что мне все кажется, что мы с тобой

          бессмертны.

Как тот – другой – трепещущий у школы,

измятый весь, с пурпурной головой

(да не измятый ты – лиловый ты,

          лиловый,

вульгарный, страшный,

черный, черный – мой!).

А был еще один – с чуть розоватой

          кожей,

когда я тоже выбился из сил

и только повторял: о боже, боже, боже…

Мне кажется, что был еще – четвертый,

но я его забыл.

Да нет же, вот и ты —

меня в конце предавший

(ну, пусть на площади, ну пусть

          перед народом),

зато я помню, как ты сладко пахнешь —

то кашей гречневой, то молоком, то медом.

– Я, столько лет к вам всем протягивавший руки,

как будто требовавший не любви,

          а денег, —

да неужели