Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

Так – гуляя по даче или по пути на озеро – я представлял себе, что некто, кто больше и лучше меня, хочет узнать мое имя, но почему-то боится.

Тогда (вот она, детская логика) – следуя прямо за мной, он начинает перебирать имена: «Миша, Коля, Петя» (я всё как будто не слышу) – и наконец: «Дима». Я оборачиваюсь.

Какие странные порывы внезапных чувств бывают у некоторых субъектов!

2

Мне тоже мыли голову в грозу

(не помню – почему, но точно: мыли),

а мы с сестрой стояли на полу

и вот – глазьми, бесцветными, цветными,

как два врага, смотрели на себя

Мы никогда все это не любили.

Но почему все это – помню я?

Другая гроза. Папа, Юля, я. Папа за руку провожает нас в туалет.

По каким-то интеллектуальным причинам (а ему всего-то 30 лет) он говорит чудовищную вещь:

«Это – чтобы сразу всех. Иначе – кому вы нужны».

Юля руку выдергивает. Я же чувствую какой-то неизъяснимый восторг.

Потом уже, прочитав «Драму на охоте», я понял, что это – пошлость.

Но почему же тогда я чувствовал этот неизъяснимый восторг?

3

Когда мои стихи осыпятся во прах

(а это будет непременно,

и я хочу, чтоб вы об этом знали),

тогда,

на гениальных их костях

(вам это тоже неприятно?)

я встану сам,

своими же ногами,

но встану я —

на собственных ногах.

Ну, пусть не самых лучших,

да, не первый,

(хотя и это, в сущности, неверно) —

но это мой стишок,

мой грех,

мой стыд, мой прах.

Я еще в институте заметил – обычная вещь для Достоевского: роман не начинается, пока не разразился скандал. Герои съезжаются, стягиваются в одну точку, но ничего не происходит.

Но вот появляется еще один. Искра вспыхивает. Скандал разгорается.

Это похоже на мои стихи. Обязательно надо сказать какую-нибудь гадость, чтобы они заработали.

[Мужчине из второго ряда

это кажется необязательным?

А вы попробуйте – ]

Это тоже похоже на мои стихи.

5. НЕОБХОДИМОЕ ПОЯСНЕНИЕ

Так вот поэзия – не гейзер,

не газировка и не нож,

но если ты ее откроешь

(а фигли ты ее откроешь),

то ты сперва ее уронишь,

потом и сам туда утонешь,

потом, как в мерсе, поплывешь.

Поэт (а не человек, хотя и человек тоже) всю свою жизнь работает на Избранное.

В этом смысле сборники уже умерших поэтов производят весьма приятное впечатление. Может, потому, что там нет случайных стихов, а значит есть настоящий, выровненный сюжет. А может, по какой-то другой причине.

Но в любом случае – заметил я недавно – жизнеутверждающие стихи в посмертных публикациях выглядят вообще крайне неубедительно.

6

А я еще империю любил

(она б любить меня не стала),

но вот когда она пропала —

не по моей вине пропала —

я никого не полюбил.

Я ничего еще не отдавал:

ни голову, ни родину, ни руку —

ну, может быть, какой-то смерти мелкой

[а может быть какой-то смерти крупной],

я выпустил из рук горящей белкой

[я выронил ее купюрой круглой], —

но я по-крупному – не отдавал.

Так пахнет ливнем летняя земля,

я не пойму, чего боялся я:

ну я умру, ну вы умрете,

ну отвернетесь от меня —

какая разница.

Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:

не перервать ее, не отложить —

а все равно ж – придется дальше жить.

Но если это так (а это точно так),

из этого всего:

из этой жизни мелкой

[а может быть, из этой жизни крупной],

из языка, запачканного ложью,

ну и, конечно, из меня, меня —

я постараюсь сделать все, что можно,

но большего не требуй от меня.

7. ЕЩЕ ОДНО НЕОБХОДИМОЕ ПОЯСНЕНИЕ

Как известно, Мандельштам писал о «далеком» читателе. Не знаю, какой уж там читатель, – не видел. Но когда я пишу, то у меня есть две цели, два адреса. О первом я и говорить здесь не собираюсь (это бессовестно), а второй это – вы. Это не значит, что всех вас я тоже вижу. Но это значит, что всех вас я имею в виду.

Впрочем, и здесь есть одна червоточина.

Когда мне хлопают (а я люблю, когда мне хлопают), мне всегда хочется раскинуть руки. Вот так. Только я ни разу этого не делал, потому что боялся.

Но – когда-нибудь – я обещаю вам, – закончив свое последнее стихотворение, я все-таки скажу себе: АП! –   и раскину руки.

8

И последнее.

Я веду за руку свою трехлетнюю племянницу, Полину. На ней красивое платье, и она боится машин.

Я ей говорю: «Ничего не бойся – я же с тобой». Она верит.

Тогда, впадая в педагогический раж, я до-

бавляю:

«А чтобы быть совсем хорошей девочкой, – какать, Поленька, ты все-таки должна на гор-

шок».

Она (яростно и непримиримо): Ни-ког-да.

А чтобы быть

еще любимей вами

(а это, кстати,

мне всегда хотелось,

но, видно, не сумел я лучше стать) —

так вот

теперь вниманье, это важно:

я никогда

быть не хотел отважным,

но я хотел —

смешить и ужасать,

смешить и ужасать,

вплоть до могилы.

Но, видно, есть во мне такая/меня сильнее сила.

И мне ее придется – испытать.

АП!

Старость в прозе

Удивительно, что Сомерсет Моэм, подводя итоги в своем эссе «О старости», никак не вспомнил о романе «Театр».

О «Бремени страстей человеческих» да, о некоторых своих рассказах («пожалуй, их будут включать в антологии») тоже, а вот про роман, который знают теперь все, не