Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

– Вчера мне исполнилось семьдесят лет, – пишет Моэм. – Когда мне стукнуло тридцать лет, брат мне сказал: «Теперь ты не юнец, а мужчина – веди себя соответственно». Когда мне исполнилось сорок, я сам себе сказал: «Молодость прошла». В пятьдесят я сказал: «Не надо строить иллюзий – ты теперь пожилой человек, и с этим придется смириться». В шестьдесят я сказал: «Настала пора привести дела в порядок, наступает старость – надо расплатиться с долгами». В семьдесят ты уже не на пороге старости. Ты старик.

А еще старый Моэм увидел этим утром лес. Ну как лес? Лесок. В этом безлюдном, несвежем, заглохшем леске было что-то странное. И хотя никого, кроме писателя, там не было, его не покидало неприятное чувство, что где-то совсем близко шныряют (слово-то какое противное) невидимые существа, не то люди, не то звери. Нет, не так, «не люди и не звери». Ужасная формулировка. Человеческая душа боится межумочности.

«Чудится, что какая-то тень, выглянув из-за ствола, безмолвно следит за тобой. Вокруг разлита тревога – кажется, все затаилось и чего-то ждет».

Гуляя с более молодым существом (какая разница, как зовут? – ну Лиза, ну Лера, ну Лорелея), писатель уже не помнит, в связи с чем сказал (видимо, ее переполнял ужас от мысли о старости): – Не забывай, – сказал я ей, – многое из того, что так радует тебя сейчас, в старости тебе будет не нужно. Зато у старости есть свои преимущества.

– Какие? – спросила она.

– Тебе практически не придется делать ничего, чего не хочется, – ответил писатель. – Музыка, искусство и литература будут радовать тебя иначе, чем в молодости, но никак не меньше. Потом очень любопытно наблюдать за событиями, которые больше не касаются тебя непосредственно. И пусть наслаждения теряют былую остроту, зато и горе переживается не так мучительно.

Как хорошо сказано. «…и горе переживается не так мучительно». Я вот тоже где-то уже говорил. Встанешь утром, сядешь писать новую очередную статью, все спят, и это хорошо. Но надо кормить Чуню. Свою глупую слепую собаку (для нее прописан сложный ритуал закапываний в глаза). Вынешь ее из-под чужого одеяла, возьмешь под грудку, несешь на кухню закапывать в глаза первое лекарство, и только уши ее от твоего движения «трыньк-трыньк».

– Всё идет своим путем, – прям написано на чунином затылке. – Не будем ничего менять!

Но нынешняя записанная на быстром электронном «листке» жизнь не бывает теперь не интерактивной. Только написал – кто-то сразу пришел в комментарии под этот текст, говорит: «Удивительно, но иной раз держит на плаву и спасает от глобального кошмара необходимость закапывать лекарство в чьи-то глаза».

– Да, – ответил я. – Я каждое утро говорю: «Я живу в „Дне Сурка“». Но да, это иногда тоже организует. Каждый день одно и то же, и «смерть отступает».

И это правда. Пока есть жизнь, есть сила ее жить. Ну, пусть небольшая сила, пусть раздраженная, утомленная, последняя, но есть. Поэтому мы и просыпаемся в чужих руках, и странный призрачный лесок нам только немного страшен.

Потому что, как говорил тот же Моэм: «Хоть я причинил зло разным людям, но раз этого не исправить, я стараюсь искупить свою вину, делая добро другим людям». Или другим существам. Например, каждый день закапывая своей собаке в глаза так необходимые для ее ослепших глаз капли.

Скоро очередное лето.

«Поеду в рай – где розово и сине…»

Поеду в рай – где розово и сине,

где спит зима – барашком мразным, белым.

О, как алмазные его прелестны рожки.

Но демона горячий зад в перине

мне кажется блином горячим, спелым.

Я съем тебя. Конечно, понарошку.

Греми, греми, громи своей кувалдой,

кузнец-рыжун какой, скажи на милость!

Я не кобыла, я ягненок белый,

вот крылышки мои – они не мнимость.

Как на меня ты, ражий, не орал бы,

я все равно в морозный рай поеду.

И вот выходит дурочка Феклуша,

она прекрасна, потому что дева.

В другом саду уже краснела Ева,

и ты, конечно, яблочка не кушай.

Но зла зима. И хлад такой собачий,

мраз яблоки моченые искрами

жжет, словно травит острой, грубой солью.

Но ты, Феклуша, не давай, иначе

тебе всегда углем гореть. Довольно

теперь зардеть – но обрасти очами.

«Вот бес подъемлется любить…»

Вот бес подъемлется любить

и видит: роза расцветает.

Ах, ничего она не знает,

но девушкам не подарить.

Я не хочу к его крылам,

но он меня объемлет ими,

устами твердыми, сухими

лепечет: ам.

Ребенок-скот, а как могуч,

лопатки и крыла в лиловом

поту, стекающем на хвост.

Но чу! – там кто-то есть над домом,

кто звездочками весь порос.

Я знаю: мир поделен на

три этажа, и там, где елка

дрожит, как девичья заколка,

есть кто-то, кто убьет тебя.

Из ваты шаг, а как могуч,

лопатки и крыла алмазны,

и хвоей душной и густой

он протыкает мрак ночной,

лиловые палит соблазны.

И слышен вой.

То я горю.

«Коль выгнали тебя, ступай отседа, Коль…»

Коль выгнали тебя, ступай отседа, Коль,

но не пылай, как свекла в огороде.

А то придется им тебя сожрать.

Но ты мне говорил, что ангел рыженогий,

как лампочка, светящийся такой,

к тебе из темноты повадился летать,

из темноты вылупливаясь вроде.

Проси заступника! Но страшен мне

          Колян:

как золотом горячим хвост его объемлет,

и джинсы с треском рвутся пополам.

Он, как Февроний, прикрывает срам.

Ягненком был, а обернулся вепрем.

Как бы огонь его сожрал совсем,

остался только рот слащавой дыркой.

Так вот как ангела зовут – инкуб, —

примерно так я закричал во сне.

Он зад тугой отклячивает пылко,

а ты ему свой подставляешь круп.

Убей его.