Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

          и дошкольник,

всё меж собой никак не сговорятся.

Но – солнце – правду – выскажет в упор

и также в зеркале, как зелень, отразится,

когда из ванны выйдешь в коридор

ты – с мокрой головою, как лисица.

…Чем ближе осень – ярче подоконник,

чем дальше школа – тем ещё ужасней

и я сижу в углу, как второгодник,

и свет стоит столбом – как старшеклассник.

Мне нравится, что жизнь со мной – груба

и так насмешлива, подробна и невместна:

я подниму своим привычным жестом

легко и убежденно – прядь со лба.

Ведь сколько раз уже – в очередном аду —

я прижимал к лицу свои мужские руки

и полагал, что я иду – к концу,

а шёл, как правило, к какой-то новой муке.

Ну так простимся же – по-царски, без обид,

здесь и сейчас, откинув одеяло, —

нам только жизнь и зрелость – предстоит,

как раньше смерть и детство предстояло.

«Писательница Марта Кетро написала в „Живом журнале“…»

Писательница Марта Кетро написала в «Живом журнале», что видит оргазмы своих мужчин. «Оргазм каждого мужчины создавал у меня в голове особую вспышку света и цвета», – говорила она.

…Фиолетовый, розовый, черный, «а еще у одного – красный, будто мозги вынесло на стену (этот мальчик вообще много думал)».

«Остальные ушли во тьму времен со своими фонариками, а я уже много лет смотрю один и тот же кадр».

У меня в голове тоже – один и тот же кадр, но я не вижу оргазмов.

Я вижу – коридор.

А за окнами – отразившись в прямоугольном промытом зеркале – яркая загустевшая летняя зелень.

* * *

Бывает так: идешь с человеком через весь город, через май, черемуху, липы, через все эти глыбкие подворотни, через Яузу и сталинские дворы, сначала идешь медленно, потом быстрее, быстрее, трешься о воздух, глотаешь пустой солнечно-пасмурный день, все эти речные шлюзы, ограды церквей и неожиданный грубый сиреневый куст, вдруг возникший как воинский обелиск посреди обыкновенного московского двора, – и точно знаешь, что остановиться невозможно и разойтись тоже нельзя. И даже неважно, что вы еще малознакомы.

Все быстрей и быстрей, все смешней и смешнее – и, в конце концов, в последнем кафе, вы вдруг начинаете оба – как подорванные – так сильно смеяться (хотя особого повода нет и никто не сказал ничего смешного) – и вдруг говоришь себе: стоп. И ясно осознаешь, что вот теперь пора расходиться. Идешь домой один, улыбаясь.

Приходишь в квартиру, ложишься одетым на кровать. И чувствуешь изнеможенье.

Это ты кончил головой.

На следующий день – стыд и как будто похмелье.

«После коитуса каждый зверь печален».

Почему-то тебя это не удручает.

Ты ставишь точку. И понимаешь: что это только начало.

* * *

Мы тремся друг о друга в постели, как трутся трехмесячные кутята. («Кутёнок» – это щенок, не котенок, так их называют в народе, в южных районах.)

Кто-то, наверное, читая наши публичные письма, будет уверен, что в постели мы выразительны и сексуальны, но это неправда.

…Мужчина, который жил с женщиной 9 лет (потом расстались, а она заболела, тяжело, с онкологией), разговаривает с ней по телефону… Говорить трудно: девятилетняя любовь не рвется, он понимает, что надо ехать и «держать за руку», а он не едет, потому что понимает, что все это неправильно, да и невыносимо, она же знает, что это не нужно, но хочет, чтоб он еще больше мучился и приехал.

Мужчина еще не знает, что встреча все-таки состоится.

И женщина приедет к нему, через год, когда у него уже будут другие отношения, но он не признается, и она скажет: «Расколдуй меня». А он ответит: «Нет».

И тут она резко начнет собирать свои вещи, а выйдя в коридор и натягивая летнюю куртку, станет плакать и кричать неприятным высоким голосом: «Ну неужели так сложно? Может, это в последний раз! Но ведь мне нужно: расколдуй меня, расколдуй – ведь у тебя же никого нет, ты же один, это же не измена, я понимаю, если бы измена…»

И он не сможет сказать, что он не один (впрочем, он никогда и не был один: почему в жизни все, как в трюмо, троится?), хотя это в тот момент будет неважно. С ней всегда все остальное было не важно.

И он расколдует.

Но дело даже не в этом.

А в том, что за все свои телефонные разговоры (очень редкие, к слову сказать) они выработают привычный способ прощанья: после мучительно-смешливых рассказов о том, что в группе, в которой лечат пациентов этим новым серьезным лекарством, все умерли, она говорит:

– Но я поняла – на самом деле смерти нет. Я не боюсь.

И он отвечает ей бодрым голосом (как бы хваля: за то, что поняла, он – ее, с высоты своего просветленья):

– Конечно! Ты все правильно поняла: смерти нет.

Да вот только однажды в установленный срок он скажет свое: «Смерти нет», – доверительным голосом.

А она ответит (после долгой паузы, очень звонко):

– Смерти, конечно, нет, – только она – есть.

И отвечать будет нечего.

Но она обязательно выздоровеет.

* * *

– Я вот, Аня, подумал, что самый важный секрет – это научиться испытывать жизнь. Испытывать не в смысле «проверять», а в смысле стоять столбом и понимать, что через тебя эта жизнь идет. Впрочем, почему обязательно стоять… Можно лежать. Но жизнь через тебя все равно идет.

– А почему не «проживать жизнь»? – спрашивает Аня.

– А потому что «проживать» (вы сами послушайте слово) это же процесс. А процессов мы, как известно, не понимаем. В слове «проживать» есть пункт А (с которого момент начинается) и пункт В – куда этот момент идет. В слове же «испытывать» этого нет.

Это точка. Точка, раскрывшаяся до размеров Вселенной. Или прихожей. И через эту точку идет свет. В котором ты любишь и себя, и другого, и чужого третьего (скажите, почему всё так в жизни троится?). И всё. И никаких «потом». Потому что как только ты спрашиваешь, что потом, наступает смерть. И смерть это как раз линия.

…«Когда ты уйдешь, я умру».

Что за муть?

Когда ты уйдешь –