Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

Поэтому я и не могу от тебя отлепиться.

И вот мы стоим – перед твоим ночным поездом – в моем собственном коридоре. Где сейчас нет никакой зелени в зеркале. В зеркале отражается стена возле ванной. Стена желтая. Никаких украшений.

– Мне кажется, я тебя больше никогда не увижу.

(Это ты так думаешь. А говоришь: «Все было просто чудесно. До свиданья, Сережа».

Ну или другое какое-то имя. Имя – неважно. Имя – можно и перепутать. Любовь любит переливающиеся имена.)

* * *

Есть у меня такая картинка, картонка. Висит на стене.

На картонке, выполненной в серых тонах, среди трав – лежит то ли мальчик, то ли уставшая Жанна д’Арк, то ли рыцарь-недоросток – в доспехах, которые ему велики. И то ли спит, то ли умер. Голова его по-детски зарылась в пучок травы, и шея по-предательски тонкая. А из спины вырастает куст, вроде – крапивы. И лошадь тянет голову из левого края, белая, как туман.

…Уже стоя в прихожей, собрав рюкзак, человек говорит другому: «А еще я тебе сделал подарок».

– Где, где мой подарок? – хищное такое движение рукой. Как у Горлума. («Где моя прелесть?») Второй человек задает вопрос так, как будто, по меньшей мере, он ожидает увидеть брюлик. Но брюлика он не ожидает. Это просто такая манера.

– Ты его потом сам найдешь, – отвечают. – Я хочу тебе сделать приятный сюрприз.

ОК.

Человек (тот, второй, небескорыстный, предполагающий брюлик) как только закрывается дверь, сразу же забывает про свой подарок.

А когда уже собирается спать, садится на покрывало, но сразу вскакивает.

Сначала он думает, что под одеялом змея, но потом понимает, что нет, это что-то другое.

Под покрывалом лежит что-то плоское и прямоугольное. На змею не похоже (да и не шипит).

Откинул покрывало – там картонка. В стиле гризайль, серый мертвый подросток на фоне белесой серой травы: то ли рыцарь, то ли отчаявшаяся Жанна д’Арк, и лошадь тянет свою беловатую морду к кусту крапивы. И трава, и крапива, и лошадь помяты. И рыцарь помят.

А на обратной стороне написано: «Я люблю тебя. Спокойной ночи».

Вопрос: почему так плачет человек, хотя он ни в чем – ровным счетом – не виноват?

Однако он плачет.

Неужели оттого, что теперь – в этой ватной ночной темноте – картонка, с серым помятым рыцарем и надписью, приобретает другой смысл? А именно: что «я любил тебя, я сражался за тебя, я погиб, и все равно говорю тебе спокойной ночи… И лежу теперь в густой траве, в доспехах на вырост, твой надорвавшийся рыцарь, и белая лошадь тянет ко мне свою длинную морду».

Любил, сражался, погиб за тебя и все равно говорю, что «люблю».

В общем, сделали приятный сюрприз.

Спасибо.

* * *

У поэта Григория Дашевского существует такое стихотворение, называется «Близнецы». Оно про то, как мы лежали – и с тобой, и с тобой, и с тобою (только сейчас тебя нет уже на этой земле) – в постели. И тыкались друг в друга, как полуслепые кутята. А соседки, наверное, думали, что тут какие-то тайные бурные страсти.

И казалось, что все это будет длиться бесконечно.

Близнецы, еще внутри у фрау,

в темноте смеются и боятся:

«Мы уже не рыбка и не птичка,

времени немного. Что потом?

Вдруг Китай за стенками брюшины?

Вдруг мы девочки? А им нельзя в Китай».

Так женщина говорит мужчине (который ее разворошил, подмял под себя, разломил, как курицу, а потом отпустил, обмяк, лежит прохладный и потный, хочет пить, тяжело дышит):

– Бедный мой мальчик.

И гладит по волосам.

А ведь – действительно «бедный».

Потому что она знает (а кому еще знать это, как ни ей), что ее мужчина не готов умирать.

Что сражаться готов, а умирать – нет. Что смерть для мужчины противоестественна. Что ему там просто не за что уцепиться.

(Сколько мальчишек в детстве погибло, упало с какой-нибудь крыши, соскользнуло под поезд, сгорело в домах, утонуло – только потому, что они искренне считали, что с рожденья бессмертны. Неповзрослевшие женщины так не думают, они осторожней.)

…Мужчина лежит лицом вниз, хочет пить, в туалет, вообще встать – и его охватывает печаль. Он тоже знает, что не умеет умирать, но знает, что умирать придется как раз ему.

«Сначала женщины, старики и дети». Он не старик, не женщина и не ребенок. Их выведут всех, а его оставят. Он сам останется. Он тот, кого спасают последним. Или он последний из тех, кого он сам спасает. Разница невелика.

Поэтому он не встает, не идет в туалет, а лежит под рукой женщины и думает, что он кутенок.

– Бедный мой мальчик! – говорю я своей собаке, которая ни разу не мальчик, потому что сука и у нее течка (я уж сбился со счета, какая). – Глупая моя кошка.

* * *

Так что – если есть еще – самая большая нежность, которую может сделать женщина (да и любой человек) для своего мужчины, то это – оговориться в постели. Перепутать слова.

Женщина гладит по голове своего мужчину (после всего) – и вдруг говорит: «Ты моя любимая девочка».

У мужчины, наверное, сильно напрягаются плечи.

«Ты что – спятила?» – скажет тот, кто хочет себя защитить. (Тогда женщина скажет: «Я так к тебе не отношусь. Ты не думай!»)

Тот, кому все равно, сделает вид, что не расслышал.

А честный поймет, что все это – правда.

Потому что это слово с мягким «д», смешным «ва» (если по транскрипции) и совершенно нелепым «чк» – самое нежное. Последнее из возможных…

* * *

Поэтому теперь – в коридоре – обращаясь к нам всем, как к мальчику, девочке и собачке, через головы всех, кого я любил, через все наши смерти (мелкие, крупные, промежуточные и через ту окончательную, когда сначала ты, а потом я, и, возможно, когда ты, я даже не сразу узнаю) – ты протягиваешь ко мне руку, гладишь меня по затылку и говоришь:

– Смерти нет. Смерти нет. Смерти нет.

– Смерти, конечно, нет, – отвечаю я, – но когда мы, наконец, отлепимся друг от друга, мы – непременно помрем.

* * *

Когда через неделю я опять увижу тебя, я скажу тебе «здравствуй».

Эссе и выбранные стихотворения

Я потому себе так много позволяю,

что по-другому не могу.

Из одного стихотворенья

1