Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

чтоб за спиной моей стояли

(желательно в красивых пиджаках)

не эти мальчики

и Гарик Сукачев

(они мне ничего не обещали),

а вы – которые меня читали:

Ахметьев, Гуголев, Малинин, самолет.

6.

Итак, прожив еще один год, я стал полагать, что трагическое мироощущение – это удел малолетних. В конце концов, понять, что все умрут, – это дело техники. Но уж если ты намерен жить дальше, то будь любезен, придумай себе хоть какое-то оправданье. И тем не менее не могу отказать себе в последнем удовольствии.

Вообще-то я уже об этом говорил,

но мне, и правда, было неприятно,

что вы тогда не помогли

мне выбраться из этой тьмы

(а я ведь там лежал

здоровый и опрятный),

но ведь и вы боялись темноты.

А значит, это выше наших сил.

Но я об этом тоже говорил.

<Все свободны>

Интерактивный выпуск

(или Реквием по моим литературным кумирам)

Пепел Настасьи Филипповны и Хлестакова

          стучит в моем сердце,

вот я и мечусь между пошлостью и позором,

между двумя полюсами национального

          самосознания

(а я всегда был чудовищно национален).

ВОТ, ГОСПОДА, В ЭТОЙ ПАЧКЕ СТО ТЫСЯЧ.

ТАК ВОТ Я ЩАС БРОШУ ЭТУ ПАЧКУ В ОГОНЬ,

А КТО-ТО (КОГО Я НАЗНАЧУ)

ПОЛЕЗЕТ ЗА НЕЙ, БЕЗ МАНЖЕТ И ПЕРЧАТОК.

ВЫТАЩИШЬ – БУДЕТ ТВОЯ.

НЕ ВЫТАЩИШЬ – НА ФИГ СГОРИТ.

А МЫ ПОКАМЕСТ НА ДУШУ ТВОЮ ПОГЛЯДИМ,

КАК ТЫ ЗА МОИМИ ДЕНЬГАМИ В ОГОНЬ-ТО

          ПОЛЕЗЕШЬ.

и дело не в том что конечно же я нарываюсь

и когда-нибудь точно нарвусь (мне уже обещали)

и дело не в том что экстрема – единственный вид

спорта – где я утверждаю (бедняжка) свою

          маскулинность;

да и даже не в том что ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ

          РАДУЖНЫЙ мир

сам кого хочешь унизит – причем забесплатно

(как это там говорят: ТЫ УЖ НАС ИЗВИНИ

МЫ ТУТ ТЕБЯ ПОТОПТАЛИ, ПОМЯЛИ

          НЕМНОЖКО,

НО МЫ ЖЕ ЗАБЫЛИ, ЧТО ТЫ-ТО ЖИВЕШЬ

          В БЕЛЬЭТАЖЕ,

И МЫ ЖЕ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО ЭТО ТЕБЯ ОГОРЧИТ —

я так и подумал)

но разве это что-то меняет

ВЕДЬ БУДУЧИ ВСЕ ЖЕ В ДУШЕ

БОРЦОМ ЗА ПРАВА ЧЕЛОВЕКА,

ПЕРЕРАСТАЯ СВОЮ СЕКСУАЛЬНОСТЬ,

ЧРЕЗМЕРНОСТЬ, ЖЕЛАНИЕ ВСЕХ ПОДЧИНИТЬ

          И ПОСТРОИТЬ —

о если бы только спросили меня

          (да кто ж меня спросит)

какой же должна быть в натуре

наша привычная жизнь

(но уже без тебя и уже не твоя понимаешь)

Я БЫ ОТВЕТИЛ ТОГДА – НИ СЕКУНДЫ

          НЕ МЕДЛЯ

Я БЫ ОТВЕТИЛ ТОГДА (извините):

СЧАСТЛИВОЙ, СЧАСТЛИВОЙ, СЧАСТЛИВОЙ

Сокращенное интервью

(или Первые ростки нового имперского сознания)

– Как Вы написали в одном эссе, «всякий любимец, всякий социальный феномен прекрасно понимает, что любая любовь и любая феноменальность держится на живом мясе». Возникает ощущение, что любовь – это самое яркое Ваше жизненное впечатление? Так ли это?

– Нет. Самое мое яркое жизненное впечатление – это унижение. Унижение, которое я испытываю при столкновении с жизнью, ежедневной и ежечасной. Может быть, я и стал делать то, что стал делать, когда понял, что этот мир настроен против меня. Причем в данном случае у меня нет особого сострадания только к себе. Просто я очень хорошо знаю, в чем именно заключается мое унижение.

– Но это унижение, наверное, должны чувствовать и Ваши читатели, зрители, только уже получая его от Вас?

– А они его и чувствуют. Даже если я говорю только о себе. Правда, есть и приятные исключенья. Так в свое время меня очень удивило, что один припухшего вида человек, слушая мое выступление, заметил: «Вот мужик дает. Молоток». (Это обо мне-то). А однажды еще подошел то ли мальчик, то ли девочка, то ли собачка со словами: «Это Вы все про меня написали». Вообще-то я писал про другое. Но мне было тоже приятно.

– Можно ли сказать о Вас, что вы принадлежите к тому типу поэта или писателя, для которого вопрос о собственной жизни, ее успехе или неуспехе становится сутью и смыслом поэтического высказывания?

– Можно. Я принципиально иначе, чем многие (которые кстати во всех смыслах достойней и лучше меня), отношусь к своим книгам. Если угодно, как к сериалу, где каждое новое стихотворение перестает быть просто стихотвореньем, а становится исполненным (либо не исполненным) обещаньем. Как будто ты проживаешь свою жизнь, фиксируешь ее, а потом говоришь «вот так жить нельзя», «а вот так у меня не получилось», «а вот так можно попробовать». Но в любом случае ты всегда ощущаешь себя добровольной подопытной крысой. Не могу сказать, что это такое уж большое наслаждение.

– А что же тогда для Вас наслаждение?

– Знать, что твой голос, прорезая пространство и время, способен вызывать столько любви и вражды, столько раздражения и участья, столько неприятия и желанья. И обратите вниманье – при этом всем уже абсолютно неважно, о чем, собственно, ты говоришь. Это похоже на чудо, от которого уже нельзя отказаться.

– И последний вопрос. Если следовать Вашей образной логике, кем бы Вы хотели стать в конце сериала: победителем, жертвой? Ну, хотя бы гипотетически?

– Национальной святыней. Только – почему гипотетически?

Убийца ангелов

Чуня убила очередного ангела. Пришёл домой – на полу горстка тончайших перьев. Таких у нас даже птицы не носят.

Что это? Я выронил из карманы салфетку? Чуня выкрала бумажное полотенце?

Потом вспомнил.

Доставал из коробки новые ботинки – там в обувь всегда кладутся комки пористой бумаги. Я их бросил на пол – Чуня, блуждающая в своей

слепоте в мое отсутствие по дому, нашла их и в ярости разорвала.

Странная ее особенность. Она никогда ничего не грызла: ни маленькая, ни когда подросла. Ни тапочки, ни диван. Но мимо оброненной бумажной салфетки никогда не пройдет – всё в пух и прах. Как у Бродского.

…бывший привольный узор пера,

карту, ставшую горстью юрких

хлопьев,