Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

Ты любила это тело, глупая и нежная,

только где же твоё тело, тело твое прежнее?

Девять лет меня хотела, молодела, старилась

(но лисе такое дело никогда не нравилось):

трубки разные во рту, лейкемия белая,

лебедь белая моя, что же ты наделала?…

Но когда один человек уходит, выздоравливает

          или повесился,

другой человек через несколько лет собирает

          в мешки оперенье его,

все шмотье: белоснежные крылья, пальто

и штаны —

и выносит на лестницу,

и спускается к мусоросборнику – и на сердце его

          легко.

          …На помойке выпал снег,

          и бомжей обрадовал:

          у лисы любимых нет,

          ей они без надобы.

          Как от них лиса устала,

          и во сне не рассказать:

          четырех сторон ей мало,

          надо пятый свет искать.

          Но прощаясь говорила

          (я точнее говорил):

          – Тех, которых я любила,

          я действительно любил.

– Дорогой автоответчик, ты прости меня

          за ложь,

(ты потом на человечий сам меня переведешь).

Ни английский я не знаю, ни на русском не пою,

я на ломаном туманном тут с тобою говорю.

Жили-были эти люди, неродная мне семья,

я надеюсь, снова будет кто-то счастлив без меня.

Длится долгое свиданье,

слез прощальных – полон рот.

– Дорогие, до свиданья,

здравствуй, жопа, Новый год.

6.

Кстати о Новом годе. Вышеозначенный Ромочка мне однажды написал (а я тоже его любил, по-своему):

«Дима, здравствуйте.

Я просто хотел сказать, что во втором варианте вашего предыдущего стихотворения есть на один фрагмент пазла больше.

И вот о чём я только что подумал.

Это как в старых, ещё советских, детских конструкторах, которые нам так часто дарили под новогодние праздники, – там всегда на одну железяку больше. Как проклятье какое.

И вот ты сидишь, как дурак, собираешь механизм, завинчиваешь болтики, следуешь чертежу-схеме, а всё равно ничего не получается. И тогда – крутишь, вертишь то, что должно было быть идеальным (потому что таким было задумано) – жизнью, любовью, не знаю, ну богом, если он есть. А вместо этого у тебя в руках – сам не понимаешь что.

Сейчас почти четыре утра, поэтому вряд ли смогу толком объяснить, что имею в виду, и буду надеяться, что вы понимаете мой лепет.

(…естественно, лишняя деталь не в том стишке, просто дописанная строфа, как мне показалось, „подкидывает“ её во вселенную стихотворения.)

Понимаете?»

– Конечно, нет.

Потому что в смерти – не в постели:

ни втроем не будешь, ни вдвоем.

Каждый погибает, как умеет,

каждый умирает о своем.

А собака уже тает и тает.

7.

…А под нами уже разлеглась, без границы,

          прекрасная осень,

август-сентябрь, Россия, Париж и Мадрид:

они засыпают, а думают, что плодоносят,

у них от твоих причитаний – во рту

          и в подвздошье – болит.

Но потом – на всеобщих ветвях – непременно

          затеплится глобус

новогодний, дешевый, поддельный, китайский,

          земной.

…По личным небесным дорогам несется

          небесный автобус:

ты чужой Париж не трогай – он прощается

          с тобой.

8.

…Едет автобус, трясется, летит и гудит

(собака свернулась в чужой переноске – и спит),

на сиденьях автобуса пять человек,

          как эмигранты, сидят

(пьют просроченный йогурт и призрачный

          пряник едят).

А за быстрыми окнами – только туман да кусты

(почему другие кресла – интересно мне —

          пусты?).

– …Женщины ищут своих мертвых мужчин,

а мужья своих жен не ищут, —

говорит Гаретовский Н. И., мой покойный

          учитель живого английского языка.

– Для мужчины смерть как прыщик,

сковырнешь и все: пока!

А для женщин все иначе – им важны

          воспоминанья

жизнь из них уходит долго – словно пена

          в мыльной ванне.

Вот и Анна Васильевна в толстом носке

(что сидит на переднем сиденье и так некрасива),

ты всю жизнь провела в ерунде, в молоке,

а ведь тоже, наверно, считала, что была

          безответно любима?

– Да, – отвечает Анна Васильевна, —

женщины ищут своих мужей, а мужчины

          своих мертвых жен не ищут,

ищут других – живых, помоложе.

Бедная, тетя Нюра, в каком ты прекрасном платье

смотришь с своей фотографии, на ту что лежит

          в прихожей —

старую, в темном халате, в упомянутых глупых

          носках

(но с такой же нежной сердцевинкой,

как и тридцать лет назад).

Помнишь, Коля, эти ноги?

Как рукой их раздвигал?

Как капризничал с резинкой,

Как расстегивал ширинку?

(…много-много лет назад)

Больше, Нюра, не хотят.

Ведь закончились притирки,

и закончились придирки:

разлюбил и расхотел…

А умерший мальчик, каких-то неполных

          семнадцати лет,

несущий на заднем сиденье тяжелый цветочный

          бред,

говорит непонятно кому (и уж лучше бы

          мальчик – пел):

– О эта тяжесть мужского тела, напруженная

          ключица,

синяя жилка бьется, то ли ящер он, то ли куница,

(прижми его крепче, Нюра, он щас улетит

          как птица).

Не удержала, дура: вот он вырвался – и улетел.

…Но если вдруг они все замолчат

и перестанут плакаться, как дети,

они почувствуют, что через них сейчас

(как через нас, живых, пять-шесть секунд назад)

проходит розовый и серый ветер.

И серый ветер – всех печальней нам,

а розовый – счастливей, чем мы знали.

И в этом больше одиночества, чем там:

когда нас не любили и бросали.

– Это очень легко проверить, – говорит

Гаретовский, глядя в автобусное стекло, —

когда при жизни провожаешь из дома

          человека на поезд,

и вдруг понимаешь, что завтра не будет завтра,