Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

class="v">а вот девочке – с нежною шеей и именем Аня —

          отдам.

Только слишком уж явно

лиса усмехнулась – в усы,

только были у нашей лисы два хвоста

          невъебенной красы,

только слишком уж крупная рана – на шее у Ани

          цвела,

а сегодня Васильевна Анна – соседка —

          во сне умерла.

– Ты заметил, как слишком по-русски

всю жизнь тосковала лиса? —

Улетает сегодня

лисица твоя в небеса.

2.

          …

          …

          …

          …

Не знаю, война не война, сон не сон, бог не бог,

          или просто так было надо,

но сходили, называется, за хлебушком – а ведь

          спали, никому не мешали

(я голышом в одеяле, собака на одеяле:

и ведь даже ни в Тбилиси, ни в Цхинвали).

И вдруг раскололся дом.

То ли ударило НАТО, то ли взорвался газ.

Я-то проснуться успел, но спала, как убитая,

          такса.

Разлетелись на пять кусков света, и вот уже —

          нету нас.

…смерть не смерть, дым не дым, рай не рай,

          ад не ад, дом не дом.

Каждый летит один, каждый думает о своем.

3.

Собака летит в небеса, не проснувшись,

          и сновидит сладкую думу:

хорошо я устроилась – не зовут меня

          на притравку,

на охоту не тянут – чтоб лису пошугать,

          погонять,

а то схватит лисица меня,

понесет, как слюнявый тапок

(за синие горы, за темные реки, за смеркающиеся

          леса),

буду я в лисьих зубах болтаться, как мертвая

          тряпка,

мордой своей по ромашкам, летящим навстречу,

          стучать…

Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,

где же теперь я буду Чуню мою искать?

– Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар,

          Белый клык и Барбос,

за то, что так сладко и чудно – всё в тебе

          и сплелось, и срослось,

за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твоё —

          на бегу,

а за мертвое раны и брюхо я тебя не люблю

          (не могу).

Что я буду – понимаешь – представлять?

Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?

Как тебя окучивать? —

Хвостик в попу вкручивать?

Для взлетевших в нашу даль

хвостик – лишняя деталь.

Руки – на юге,

Уши – на севере…

Как же мне тебя любить,

чтобы мне поверили?

В общем, война не война, сон не сон, смерть

          не смерть, жизнь не жизнь, дым не дым.

Каждый летит в пустоту, каждый думает,

          что любим.

4.

(К слову сказать, мне всегда казалось, что в любом стихотвореньи, в самом важном слове есть какой-то лишний слог. Например, вот слово «столтворенье» (беру от фонаря, с потолка). В уме, в подглазной тьме оно слышится именно так. А вытянешь всю строфу на бумагу: и понятно, что надо писать «столпотворенье». Лишний слог – это «по». По-временить, по-любить, по-вы-по-ласкивать. И ты всё, конечно, потом переделаешь, заменишь это слово на близкое или подвинешь другие – и все вроде бы хорошо, но ты-то знаешь: что там, в тумане, в твоей голове, на ничейной полосе, в небесной какой-то параллельной стихотворной России лежала и лежит настоящая строфа, – та, с лишним слогом. Которого как будто не слышно. Которого – просто – нет. А здесь – есть. Потому что не бывает на русском языке нужных слов. И слог «по» – это тоже лишняя деталь. Всё как и было обещано.)

Как мы станем умирать, умирать,

мы пойдем друг друга на небе искать,

голубками толстенькими по небу лететь

(у меня в зобу – веселая жизнь,

          у тебя во рту – веселая смерть),

а в масштабе – как Россия и Польша:

ты поменьше голубком, я – побольше.

…Вдруг я вижу: это что – за ремешок?

Это Чуня, мой прозрачный дружок.

Ты теперь как целлофановый мешок,

вся видна от кровотока до кишок.

И хотя я не так себе представляю момент

          умиранья

(ну не быть мне в послесмертии тем же):

– Если хочешь, – предлагаю, – на прощанье

(я побольше сгустком света, ты поменьше),

мой туман с твоим туманом погуляет

над проснувшейся Москвою, как и прежде?

– Давайте! – отвечает собака.

А сама уже тает и тает.

Удивительно все-таки глупая сука.

5.

…Полетим на юг Москвы посмотреть —

          как там Оленька здоровая живет,

полетим с тобой на запад посмотреть —

          как там Ирочка счастливая живет,

и на север полетим посмотреть,

          как там Сеня с Сашей в Питере живет,

Рома, Настенька и Светочка живет

(у меня уже такой большой живот,

что осталось только несколько минут) —

ну живут – и слава богу, что живут.

А собака уже тает и тает.

…Мне тут снилось однажды:

          далекий израильский дом,

(всего-то пять дней мы и были с тобою вдвоем),

ты мне всё говорил: ты же темный,

          как кошкины сны,

потеряешься в городе этом, найдет полицейский,

          а ты только «мяу» да «ы-ы».

Даже улицы, где ты прописан, ты не знал

          и, уверен, не знаешь.

А ну отвечай – ведь не знаешь?

И я отвечаю: – Не знаю.

…но зато я узнал, сколько было в нас

          волчьей любви…

Пять уж лет как проснулся,

а я только «мяу» да «ы-ы».

А еще я запомнил (при жизни) – дом в Москве

          и заснеженный дуб:

много было в доме этом – рук ее и губ,

девять лет одно лишь дело

было у нее:

тело женское, большое,

тело белое