Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина

— Не туда кладёшь! Это не простая соль, дурья голова, это четверговая! Её к зерну нельзя! А ты куда лезешь с грязными руками к свадебным рушникам? Перун тебя громом по темечку!

Слуги шарахались от неё, как от огня. Мира стояла у крыльца и смотрела на свой будущий обоз.

Двенадцать подвод приданого. Три повозки для женщин и старших служанок. Две — для припасов. Отдельная телега с дарами для рода Святослава: меха, серебряная чаша, вышитый плащ для ведара Братислава, пояс с молниями для самого Святослава, обереги для его матери, если мать примет.

Если.

Это слово всё чаще появлялось в мыслях.

Если примет род.

Если примет город.

Если народ Громовержца не решит, что она пришла отнять у них своего воеводу.

Если Любава не сделает глупость.

Если кударцы не ударят по дороге.

Слишком много «если» для одной женщины.

Зоревик сидел на её плече и был непривычно серьёзен. Иногда он поднимал нос к ветру и замирал. Тогда Мира видела обрывки: тёмная дорога меж елей, след коня на сырой земле, серый дым над южным небом, и чёрные птицы, кружащие слишком низко.

— Не нравится мне дорога, — сказала рядом Радмила.

— Ты всем недовольна.

— Потому и жива до своих лет.

Старуха подошла ближе, сунула Мире в руки маленький мешочек.

— На.

— Что это?

— Земля Зореграда. Настоящая. Из-под корня старого дуба у святилища. Будет худо — сожми. Дом вспомнит тебя.

Мира взяла мешочек бережно.

— Ты поедешь со мной?

— До Громовержца поеду. А дальше видно будет. Одну я тебя к волкам не отпущу.

— Там не волки.

Радмила посмотрела туда, где Святослав разговаривал с Хотиславом у конюшни.

— Мужики хуже волков, когда вокруг женщина и власть.

Мира не стала спорить.

Святослав в этот день был собран и мрачен. Он осматривал оружие, говорил со своими людьми, спорил с Хотиславом о дороге. Хотислав хотел идти через северный тракт, где чаще встречались сторожевые избы. Святослав настаивал на прямой дороге через Сосновый лог.

— Быстрее на день, — говорил он.

— И удобнее для засады, — отвечал Хотислав.

— В засаду попадают те, кто не смотрит по сторонам.

— В засаду попадают все, если враг умён.

Мира подошла, когда спор уже начал становиться громким.

— Покажите карту.

Оба умолкли.

На столбе у конюшни висела береста с грубо вычерченной дорогой. Святослав ткнул пальцем в Сосновый лог.

— Здесь коротко.

Хотислав ткнул в северную дугу.

— Здесь безопаснее.

Мира посмотрела на Зоревика.

— Зорька?

Зверёк спрыгнул на стол, прошёлся по бересте, понюхал оба пути. На северной дороге фыркнул. На Сосновом логе замер и тихо засвистел.

— Опасность? — спросила Мира.

Свист повторился.

— Где?

Зоревик ткнул носом в узкое место между двумя холмами.

Хотислав победно хмыкнул, глядя на Святослава, а тот нахмурился.

— Это не значит, что там засада.

— Нет, — согласилась Мира. — Это значит, что там что-то ждёт.

— Мы можем пройти и разбить их, если это кударцы, — сказал Святослав.

— Мы едем не с войском, а со свадебным обозом.

— Со мной двадцать воинов. У вас Зореградская охрана. Десятка три выйдет.

— И женщины. И подводы. И приданое, которое символ союза. Если кударцы сожгут мои сундуки, половина ведаров сочтёт это дурным знаком раньше, чем я доеду до второго мужа.

Святослав сжал челюсти.

Хотислав посмотрел на Миру с тихой гордостью.

— Идём севером, — сказала она. — Потеряем день. Сохраним людей.

Святослав медленно выдохнул.

— Как скажете, ведаринка.

— Жена, — поправила Мира тихо.

Он посмотрел на неё.

— Как скажешь, жена.

И от этого слова при всех у неё снова дрогнуло что-то внутри.

Вечером в Зореграде устроили прощальный пир.

В гриднице сидели Велеслав, Святослав, Хотислав, старейшины города, несколько купцов, Радмила и женщины княжеского дома. Пели тихо, больше старые песни: о реке, о дороге, о невесте, что уезжает за тёмные леса и не знает, вернётся ли.

Мира сидела рядом со Святославом по правую руку от отца. На ней был синий летник, расшитый серебром по подолу, и материнская ладья на груди. Коса лежала через плечо, тяжёлая, с вплетённой белой лентой.

Велеслав много пил, но не пьянел. Только лицо становилось всё каменнее.

Когда подали печёного гуся, он вдруг поднялся.

Гридница стихла.

— Люди Зореграда, — сказал Велеслав. — Завтра моя дочь покинет дом. Не потому, что я хочу отдать её. А потому, что степь подступила к нашим воротам, и если мы не станем одним родом, нас не станет вовсе.

Мира опустила глаза.

Зоревик у её ног тихо заурчал.

— Драгомира идёт не пленницей, — продолжал Велеслав. — Она идёт ведаринкой. Там, где она ступит, будет слово Зореграда. Там, где её примут, будет наш союз. Там, где её обидят…

Он замолчал.

Святослав поднял глаза.

— Там обидят меня, — сказал он.

Все повернулись к нему. Святослав встал. Высокий, широкоплечий, в тёмной рубахе с серебряным шитьём по вороту. Пояс с молниями уже был на нём, дар Миры, вручённый утром.

— Я первый муж Драгомиры Велеславны, — сказал он. — И потому первый отвечаю за её честь в дороге и в моём доме. Клянусь Перуном-громовержцем, Велесом подземным и предками рода моего: кто поднимет на неё руку, поднимет руку на меня. Кто скажет ей худое слово, скажет его моему роду. Кто посмеет унизить её, пожалеет, что родился.

Мира поняла: это не просто красивые слова. Он ставил её перед всеми рядом. Велеслав медленно поднялся и поднял чарку.

— Принял твою клятву, сын Братислава.

Ночью Мира долго не могла уснуть. Святослав к ней не пришёл. Она видела, как он остановился у двери её светлицы после пира, как хотел что-то сказать. Но Мира сама сказала первой:

— Сегодня я сплю одна.

— Как скажешь. — И ушёл.

Радмила, узнав об этом, хмыкнула.

— Правильно, сама решаешь, кого впускать. Не забывай. Хоть один муж, хоть тридцать два — дверь всё равно твоя.

Мира тогда ничего не ответила. Но слова запомнила.

Теперь она лежала в своей постели, возможно, последнюю ночь в Зореграде, и смотрела на потолочные балки. На одной из них с детства была вырезана маленькая ладья. Мать вырезала ножом, когда ждала её рождения. Велеслав ругался, что княгиня портит хороший дуб, а мать смеялась и говорила: «Пусть плывёт».

И вот ладья поплыла.