Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина

— Мать никому его не давала.

— Значит, мне придётся не опозорить ее честь.

Мира села рядом с дружиной. Двор на миг замер. Потом Годун, перевязанный через плечо, спросил:

— Ведаринка, правда зверь ваш ложь чует?

— Иногда.

— Тогда спросите, правда ли, что я вчера не испугался.

Зоревик фыркнул. Дружина заржала в один голос.

— Ну почти не испугался.

Зоревик свистнул один раз, будто согласился. Смех стал громче.

И тут во двор вошла Любава с корзиной чистых полотенец. На руке уже не было медного кольца. Она поставила корзину перед ранеными.

— Вышеслава велела.

Мира положила ладонь на запястье Святослава, чтобы он не поднялся.

— Передам княгине, что ты исполнила быстро.

Любава вскинула глаза. В них была обида, но не ложь. Зоревик молчал.

В тот же миг у ворот закричали:

— Дозор вернулся!

Влетел всадник с окровавленным рукавом.

— Южная заимка! Кударцы! Жгут стога, людей гонят к реке!

Святослав вскочил, отдавая приказы. Мира поднялась следом.

— Я еду.

— Нет.

— Там будут раненые.

— После боя пришлю за вами.

— После боя некоторые уже умрут.

Вышеслава с крыльца сказала:

— Возьми её. Если останется, люди скажут: лечит только у ворот, где все смотрят.

Святослав сжал зубы.

— Кольчугу. Шлем. От меня ни на шаг.

— Я поняла, муж.

Он замер на это слово, потом резко отвернулся.

— Седлать Ладу.

Любава стояла с пустой корзиной и смотрела на Миру уже иначе. Не добрее, нет. Но будто впервые увидела не соперницу, а женщину, которая едет туда, куда не каждая решится.

Глава 12

Глава 12

Южная заимка горела. Дым стоял чёрной стеной над полями, кударцы гнали к реке женщин, подростков и двух стариков. Святослав разделил дружину на два крыла. Мире велел держаться за старым витязем Твердятой.

— Не выпускать её из круга, — приказал он.

— Да я её в мешок посажу, если полезет за круг, — буркнул Твердята.

— Попробуй, — сказала Мира.

Святослав врезался в степняков напрямую. Годун увёл левое крыло к полонянам. У повозок появились первые раненые, и Мира перестала видеть битву целиком. Мир сузился до крови, воды, повязок и чужого дыхания.

Первым принесли мальчишку лет четырнадцати со стрелой в бедре. Он кричал, цепляясь за руки Твердяты.

— Смотри на меня, — сказала Мира. — Больно, знаю. Смотри.

Она положила ладонь выше раны. Не убрала боль совсем, только сняла острый край, чтобы мальчик перестал биться. Стрелу выдернули, рану перевязали. Потом была женщина с ожогом, старик с разбитой головой, дружинник с рассечённой щекой.

Дар шёл и шёл. Сначала мягко, потом стало тяжелее. Зоревик вдруг пронзительно свистнул. Один кударец прорвался к повозкам. Твердята встретил его мечом, но второй степняк ударил сзади, и старик пошатнулся.

Мира увидела, как сабля поднимается.

— Не смей.

Сила вырвалась из неё жёстко, как невидимая узда. Кударец застыл на полувзмахе. Глаза его расширились. Твердята ударил его плашмя. Второй направил коня прямо на Миру, но Зоревик метнулся под копыта. Конь взвился, степняк вылетел из седла.

— Назад! — рявкнул Твердята. — Сказано же, в круге будь!

— Я в круге.

— Уже почти нет.

К закату кударцы ушли, потеряв больше половины. Полон отбили. Заимка сгорела наполовину, но люди остались живы. Святослав вернулся к повозкам весь в пыли и крови. На плече у него была длинная рана.

— Царапина, — отмахнулся он.

— Покажи.

— Потом, ведаринка.

— Сейчас. — Настояла Мира

Твердята хмыкнул:

— Лучше покажи, княжич. Она сегодня двоих кударцев без меча уронила. Спорить опасно.

Мира промыла рану, наложила травы и провела ладонью рядом, снимая жар.

— Вы боитесь, но едете, — сказал Святослав тихо. — Устали, но стоите. Вас вчера пытались убить, а сегодня вы лечите моих людей так, будто родились здесь.

— Сегодня они и мои тоже.

В Громовержец они вернулись ночью. Слухи уже выросли: кто-то говорил, будто Мира остановила кударскую стрелу взглядом, кто-то — будто Зоревик перегрыз горло степному коню, кто-то — будто она подняла всех мёртвых.

— Двоих, — бурчала Радмила. — И то не из мёртвых.

Любава пришла на третий день. Не тайком, а днём, когда Мира принимала женщин из заимки. Она была в сером сарафане с узелком в руке.

— Я ухожу из княжьего дома. Попрошусь к тётке на нижний посад.

— Это твоё право.

— Ты не спросишь почему?

— Знаю почему.

Любава побледнела.

— Тогда скажи им. Всем скажи, что я платила татям, чтобы остановили обоз.

— Остановили? Или убили?

— Я не велела убивать. Я хотела, чтобы ты вернулась. Чтобы Святослав думал только обо мне.

Мира выпрямилась, подошла ближе.

— Он помнит.

— Не говори так. Так хуже.

— Да. Хуже. Я не выдам тебя. Но и ты сделаешь три вещи. Останешься и отдашь серебро семьям пострадавших. Будешь помогать Радмиле с ранеными, пока последний не встанет. И не подойдёшь к Святославу одна, пока сама не перестанешь рвать свою рану.

— Ты забрала его и ещё смеешь жалеть меня?

— Я не забирала. Нас обеих поставили туда, где мы не хотели стоять. Разница в том, что я держу строй, а ты ударила в спину.

Любава пошатнулась.

— Серебро я отдам, как велите. И помогать буду. — Любава приняла приказ ведаринки, не посмела уйти без разрешения.

После этого Громовержец начал принимать Миру всерьёз. И уже никто не смел думать, что она мягкая травка под ногами.

Месяц в Громовержце шел медленно. Утром Мира выходила к людям: слушала жалобы, смотрела больных, помогала Вышеславе распределять зерно для сгоревшей заимки. Днём Святослав показывал ей город: конюшни, кузни, сторожевые башни, склады с сушёным мясом, крупой и связками стрел.

— Вот это и есть княжество, — сказал он как-то на стене. — Не терема у нас со светлыми гридницами. Запасы, стены, люди, которые знают, куда бежать, когда трубит рог.

— В Зореграде тоже знают.

— У вас мягче.

— У нас иначе.

— Иначе. — Согласился он.

Теперь он уже не говорил так, будто иначе значит слабее. Любава приходила к Радмиле каждый день. Носила воду, стирала повязки, толкла травы. Раненые смотрели косо, но потом один мальчишка сказал ей: «Спасибо, тётка». Любава отвернулась так быстро, что Мира поняла: плачет. После этого