Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина

— Надеюсь. Лёгкие люди плохо держат клятвы.

Вечерний пир был шумным, с песнями между блюдами и шутками между тостами. Ярополк посадил Миру по правую руку, Борислава — напротив, Святослава рядом с ней, чем сразу показал: первый муж не отодвинут, но второй род принимает очередь.

— За союз, — поднял чашу Ярополк. — Пусть он будет крепче стен и быстрее ветра.

— И тяжелее для кударцев, — добавил Святослав.

— А для нас легче, — сказал Борислав.

— Лёгкое часто рвётся.

— Зато тяжёлое тонет.

Мира поставила чашу.

— Если вы оба закончили соревноваться в пословицах, я бы хотела услышать о южных разъездах.

Борислав сразу стал деловым.

— Кударцы идут малыми зубьями. Не бьют в стену, а царапают. Заимка у Громовержца, два табуна у Хлебодара, сожжённый мост к Речнограду. Проверяют, где союз слабее. Большой удар, думаю, будет по Огнеяру или Хлебодару.

Позже волхв подошёл к Мире.

— Меня зовут Ветерян. Твой зоревик не просто зверь. Он исполняет старое решение леса, предков и той, что носила ладью до тебя.

— Вы видите мою мать?

— Иногда ветер приносит голоса тех, кто ушёл по реке времени. Твой дар не только успокаивает. Он связывает волю. Если не научишься, однажды остановишь не врага, а себя.

— Можете научить?

— Нет. Могу показать, где слушать ветер. Завтра на рассвете. До обряда, после обряда нити изменятся.

На рассвете он повёл её на башню. Ветер был такой, что Мира едва удержалась. Ветерян поставил три костяные пластинки на край башни.

— Позови дар на ветер.

Мира закрыла глаза. В шуме ветра появились слои: лай собак, скрип ворот, смех, стук молота, сонное бормотание города. Под ними движение, бесконечное, живое. Дар поднялся осторожно. Она протянула ладони. Ветер ударил сильнее, потом вдруг обтёк её мягко, как вода камень. Пластинки остались на месте.

— Запомни, — сказал Ветерян. — Сила без насилия труднее, зато после неё человек остаётся человеком.

Мира поняла, что он говорит не только о врагах.

Когда вернулась, Борислав и Святослав уже стояли во дворе перед теремом и явно что-то выясняли. При ее появлении замолкли, сделав вид, что не разговаривали вовсе.

— Покажи нам Ветроград, Борислав. Начнем с окраин.

— Боитесь, что я покажу только то, что выгодно? — спросил он.

— Боюсь, что ты покажешь только то, что красиво. А я хочу видеть, где живут люди.

Борислав усмехнулся и махнул рукой:

— Тогда идём. Только предупреждаю: бабы будут спрашивать, они у нас не скромничают.

— Пусть спрашивают.

Они вышли со двора и повернули к Нижнему городу, где ветер гулял свободнее, сбивая с крыш солому и кружил в переулках. Борислав шёл легко, хотя Мира заметила, что он то и дело оглядывается на неё.

Первой остановилась у кожевенной мастерской. Хозяин вышел на порог и, увидев ведаринку, растерянно поклонился.

— Княжич, — сказал он, косясь на Миру, — это что ж, та самая?

— Та самая, Прокша. Только ты ей руки не подавай, она сама решит, брать или нет.

Мира шагнула в мастерскую, окинула взглядом дубильные чаны, связки ремней, разложенные на верстаках ножи.

— Кожу берёте с юга? — спросила она.

— С юга, с востока. Степная кожа прочнее, но дороже.

— А как идёт торговля?

— До набегов шла. Теперь кударцы перекрыли дороги, возят в обход. Княжич говорит, скоро война начнётся, тогда и вовсе возить не будут.

Борислав стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и не мешал. Мира заметила, как он смотрит на Прокшу: не снисходительно, а ровно, будто они давно знают друг друга. Потом она вышла, и уже на улице сказала:

— Ему нужен новый дубильщик. Он работает за двоих.

— У меня нет лишних рук.

— Тогда дай ему освобождение от городского налога на год. Он твой человек, не враг. Если у него будет больше сил для работы, он сможет давать больше кожи для дружины.

Борислав остановился, посмотрел на неё с нечитаемым выражением.

— Ты только что приехала, а уже учишь меня править?

— Я не учу, я советую. Ты спрашивал — я ответила.

— Я не спрашивал.

— Ты спросил взглядом.

Он не нашёлся с ответом, только покачал головой и пошёл дальше.

Святослав молча усмехнулся.

Дальше были мельницы: три крылатых колеса над рекой, скрип жерновов, пыль, запах свежей муки. Мира постояла, глядя, как дети бегают между мешками, а женщины ссыпают зерно из корзин. Одна старуха, вся в белом, подошла и протянула ей горсть ржаного зерна.

— Хорошее у нас зерно, ведаринка. Засеешь где, в любом месте взойдёт.

Мира приняла зерно, сжала в ладони. Зоревик, сидевший на плече, наклонился и понюхал, но не фыркнул.

Борислав стоял рядом, и Мира видела, как он слегка нахмурился.

— Она тебя не знает, — сказал он. — А уже даёт зерно. Это у нас только своим дают.

— Может быть, она чует, что я надолго здесь не останусь, — ответила Мира. — А зерно как память.

Рынок гудел. Мира прошла между рядами, и люди, узнавая её по Зоревику, почтительно расступались, но не кланялись до земли, а кланялись с достоинством. Борислав то и дело называл кого-то по имени, перебрасывался короткими фразами, снимал шляпу перед стариками. Мира заметила: здесь его любили не как княжича, а как своего, того, кто знает, у кого корова отелилась, а у кого крыша прохудилась.

У кузницы она задержалась дольше. Молодой кузнец, веснушчатый и кудрявый, ковал подкову. Увидев Миру, чуть не уронил клещи, но Борислав подхватил их и вернул:

— Держи, Родим. А то уронишь, всем расскажу, что ведаринка испугала кузнеца.

Родим покраснел, но улыбнулся. Мира взяла одной рукой подкову.

— Хорошая работа, — сказала она. — Гладкая, ровная. В Зореграде таких бы ценили.

Родим поклонился, но Борислав перебил:

— Не сманивай его, ведаринка. Родим — моя гордость.

— Твоя гордость не уедет, пока ты сам не дашь ему коня.

— А я дам. Когда сын у него родится.

— А если дочь?

Борислав на миг задумался, потом улыбнулся:

— Тогда двух коней дам.

Они вышли на открытое пространство за воротами, где ветер был особенно силён. Мира придержала плат, Зоревик прижался к её шее, но Борислав стоял, чуть расставив ноги, и не сдвинулся с места, будто сам был сделан из