Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина

— Я люблю твой смех, — сказал он. — В нём нет фальши. Как мёд без воды.

Мира протянула руку и нашла его ладонь. Пальцы переплелись.

— Сегодня я хочу быть с тобой, — сказала она. — Не потому, что так надо. Потому что ты был рядом, когда я боялась. Потому что ты не стал лезть с расспросами, когда я молчала. И потому что ты подарил мне смех, не требуя ничего взамен.

Он приподнялся на локте, наклонился к ней. Поцеловал её, будто пробовал на вкус и узнавал заново, и Мира отвечала.

Она потянула его за рубаху. Он помог ей, стянул через голову, и теперь его кожа касалась её кожи.

— Можно? — спросил он шёпотом.

— Можно.

Он вошёл в неё медленно, без спешки, и Мира обхватила его ногами, притягивая ближе. Каждое движение было как разговор без слов. Он слушал её дыхание, сбивался, когда она выгибалась, останавливался, когда она замирала.

После всего он лежал рядом, положив голову ей на плечо, и она гладила его волосы, светлые, мягкие, пахнущие ветром и дымом.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Я никогда не смогу быть полностью ни с кем. Радмила учила меня: душу береги, не отдавай никому целиком. Иначе сломаешься. Но сегодня я отдала тебе то, что могла. И это не мало.

Борислав поднял голову, посмотрел на неё в темноте.

— Значит, я буду беречь то, что ты отдала. И не буду просить больше, чем ты готова дать.

Он поцеловал её в висок и откинулся на подушку. Зоревик, до этого лежавший на сундуке, тихо спрыгнул, подошёл к постели, запрыгнул в ноги, свернулся клубком и заурчал.

Мира закрыла глаза. Снаружи ветер гулял по крыше, но здесь, под его рукой, было тихо и тепло. И когда сон начал затягивать её в тёплую глубину, она подумала: вторая ночь не похожа на первую с Бориславом. И не похожа на ночи со Святославом. Она была только их — её и его, и ничей больше.

А значит, она была настоящей.

За окном занимался серый рассвет. Борислав ещё спал, но Мира уже проснулась, чувствуя лёгкость в теле и в мыслях. Она не торопилась вставать. Лежала, слушая его ровное дыхание, и держала в ладони оберег с землёй Зореграда.

Дом был далеко. Но здесь, рядом с этим мужчиной, она не чувствовала себя чужой. И это было новое знание, которое она унесёт в следующий княжеский дом, когда придёт время.

Она не знала, сколько таких ночей ещё будет впереди. Но эту она запомнит.

Зоревик зевнул, показав клыки, и ткнулся носом в её руку. Мира улыбнулась и прошептала:

— Идём, Зорька. Надо готовиться к новому дню.

Но пока она сидела на краю постели, Борислав потянулся, не открывая глаз, и нашарил её руку.

— Не уходи пока, — сказал он сонно. — Ещё рано.

Мира задержалась на миг, потом вернулась, легла рядом, и позволила себе ещё немного тепла.

Глава 17

Глава 17

Когда победный шум стих, Мира собрала воевод и ведаров в малой гриднице. Хлебодарский ведар, старый Милонег, сидел в углу, прижимая к груди перевязанную руку, его ранили в последней схватке.

— Я не могу уйти, — сказала Мира, глядя на всех. — В Хлебодаре поля вытоптаны, житницы пусты, люди боятся выходить за ворота. Если я поеду дальше, за мной потянутся дружины, и Хлебодар останется без защиты. До нового урожая — месяц. Я останусь в Хлебодаре, пока хлеб не уберут.

Милонег поднял голову, глаза его увлажнились.

— Ведаринка, ты не обязана.

— Обязана. Потому что союз — это не только брачные обряды. Я не брошу тебя в беде.

Ярополк нахмурился было, но Борислав опередил отца:

— Я остаюсь с ней.

— И я, — сказал Святослав.

В гриднице повисла тишина. Два мужа, два княжича, оба сказали одно и то же. Мира посмотрела на них с благодарностью.

— Тогда решено. Мы остаемся на время в Хлебодаре. Ветроград даст людей и припасы. Громовержец — оружие. А я — своё время.

Город был цел, но поля чернели гарью, у ворот толпились женщины с пустыми руками, и ветер нёс запах пепла. Милонег, невзирая на рану, повёл их по улицам, показывая разрушенные заимки, сгоревшие стога, пустые хлева.

— Ханский сын ушёл, но оставил нам голод, — сказал он. — Если не убрать то, что уцелело, до дождей, мы не переживём зиму.

Мира остановилась у края поля, где колосья ещё стояли, но были прибиты копытами.

— Мы будем жать. Все. Я, мои мужья, дружинники, женщины, даже дети, если могут держать серп.

Святослав усмехнулся.

— Я не жал зерна с двенадцати лет.

— Научишься. Или будешь охранять тех, кто жнёт.

Борислав подхватил:

— Я лучше буду жать. От охраны у меня спина затекает.

Так начались дни, которые Мира потом вспоминала как странный, почти мирный сон. Каждое утро она выходила в поле, закатывала рукава и брала серп. Рядом с ней работала Любава, молча, без прежней горечи. Святослав вначале стоял в дозоре, но на третий день не выдержал, отдал меч оруженосцу и встал в ряд с жнецами. Борислав, ловкий и быстрый, обгонял всех, но то и дело отвлекался на шутки, которые вырывали смех у уставших женщин.

Однажды, в полдень, когда присели отдохнуть у межи, Любава села рядом с Мирой и протянула ей кувшин с водой.

— Я думала, ты не станешь марать руки, — сказала она. — Ведаринка, всё-таки.

— Руки можно отмыть, — ответила Мира. — А совесть — нет.

— Ты и правда не держишь на меня зла?

— Правда.

— Тогда почему ты позволяешь мне быть рядом со Святославом?

Мира посмотрела на Святослава, который ворочал снопы в отдалении. Потом перевела взгляд на Любаву.

— Потому что ты его любишь. И он любил тебя. Я не могу вычеркнуть то, что было до меня. И не хочу. Ты не мой враг, Любава. Ты — часть его прошлого. А прошлое не отрезают, его принимают.

Любава опустила голову.

— Он на меня теперь не смотрит.

— Он смотрит, просто боится, что ты увидишь.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но я не могу запретить ему смотреть. И тебе — тоже.

Этим вечером, когда у костра заварили травяной чай, Любава впервые