Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина

засмеялась над неуклюжей попыткой Годуна сплясать с граблями. Святослав поднял голову на её смех, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Борислав, сидевший рядом с Мирой, заметил это и тихо сказал ей:

— Ты позволяешь ему смотреть на другую.

— Я позволяю ему быть честным. Если бы он смотрел тайком, я бы ревновала. А так — я знаю.

Борислав взял её ладонь в свою.

— Ты невероятная, Драгомира. Я не знаю другой женщины, которая бы так спокойно отдавала.

— Я не отдаю. Я делю. И это тяжелее.

Поле, ещё хранящее железный привкус битвы, дышало свежим ветром. Хлебодарцы, старые и малые, убирали то, что не вытоптали кони врага. Мира, подобрав подол, сжинала колосья вместе с женщинами, и мозоли на ладонях жгли не хуже ран. Но она не жаловалась. Здесь, в хлебном краю, каждый сноп казался ей живым существом, и она хотела коснуться этой земли руками.

Рядом с ней, чуть поодаль, возвышался старый ведар Милонег. Он не косил, стоял на меже, опершись на посох, и смотрел, как солнце золотит колосья. Его взгляд, светлый, бездонный, как у всех, кто ведает силу земли, скользнул по Мире и остановился.

— Ведаринка, — позвал он негромко, и голос его перекрыл шум серпов. — Подойди.

Мира отряхнула руки, кивнула женщинам и ступила к нему через скошенную стерню.

— Ты не просто помогаешь, — сказал Милонег, прищурившись. — Ты слушаешь хлеб. Он поёт под твоими пальцами. Не многие ведары слышат этот звон.

Она улыбнулась, не зная, что ответить. Старый ведар был сух, как прошлогодняя солома, но в нём чувствовалась та же глубина, что и в корнях, уходящих на сажень вниз.

— Это твой дом теперь, — продолжил он. — И мой сын Хлебомир — твой будущий муж. Но я не стану спешить с благословением. Приглядись к нему сама.

Мира обернулась. Среди мужиков, поднимавших скирды, она увидела его — высокого, плечистого, с лицом, обветренным солнцем. Хлебомир, наследник Хлебодара, работал наравне со всеми, и каждое его движение было ровным. Он не командовал, просто делал. И когда он поднял голову, их взгляды встретились. Он кивнул ей, словно старой знакомой, и снова склонился к снопам.

Вечером, когда поле опустело и в горнице зажгли лучину, Мира сидела у окна, глядя на закат, и вспоминала другого — того, кто был с ней в первую ночь. Святослав Громоборец. Он тоже сражался здесь, прикрывая её спину, и после битвы ушёл в дозор, чтобы степняки не вернулись. Она знала, что он где-то там, за кромкой леса, и вдруг остро, до ломоты в пальцах, захотела его тепла.

Не спрашивая ни у кого позволения, она вышла из терема и направилась к северным воротам. Дозорные узнали её, поклонились и указали, где стоит шатёр князя-воина.

Святослав сидел у костра, правил ремень на мече. Увидев её, он не удивился, только поднял брови:

— Мира? Что привело тебя в ночь?

Она села напротив, обхватив колени руками. Пламя высвечивало глубокие тени на его лице — следы усталости и той суровой сосредоточенности, что не покидала его даже в покое.

— Я хочу быть с тобой, — сказала она просто. — Как женщина.

Он помедлил, глядя на неё тем самым тяжёлым взглядом, от которого у других подкашивались колени. Но Мира не отводила глаз.

Святослав встал, протянул ей руку и повёл в шатёр.

Ночь была тёплой. Они лежали на медвежьей шкуре, и Мира касалась пальцами его шрамов — старых и свежих. Он обнимал её бережно, словно она была хрупким сокровищем, хотя она знала, что он способен сокрушить любого врага одной рукой.

— Я помню нашу первую ночь, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Ты был холоден, как лёд.

— Я боялся, что ты — наказание, — ответил он, и в голосе его прозвучала редкая мягкость. — Но теперь я вижу, что ты — награда.

Она не стала спрашивать, что изменилось. Вместо этого она позволила его рукам изучать её тело, а его дыханию согревать её шею. Когда они слились в едином ритме, Мира почувствовала, как распускается тот узел, что сжимал сердце с самого отъезда из Зореграда. Здесь, в его объятиях, она была не наследницей, или женой тридцати двух мужей — просто собой.

Под утро она уснула, уткнувшись носом в его плечо. А когда проснулась, Святослава уже не было, он ушёл на дозор, оставив на шкуре ветку полыни, как знак того, что вернётся.

Солнце только всходило, когда Мира вернулась в терем. На пороге её ждала Радмила.

— Ну что, утешила Громовержца? — по доброму усмехнулась она. — Иди отдохни.

Мира вошла в горницу, прикоснулась к увядшей ветке полыни, которую бережно положила за пазуху, и улыбнулась.

Глава 18

Глава 18

После той ночи что-то изменилось. Не в Мире, она по-прежнему просыпалась с мыслью о дороге, о следующем княжестве, о том, что её время со вторым мужем скоро будет сочтено. Но изменилось вокруг. Борислав перестал прятаться за смехом, когда дело касалось её. Святослав перестал смотреть на Борислава как на чужака, который украл у него жену. А Любава… Любава просто перестала смотреть на Святослава так, как смотрела раньше.

Дни шли. Святослав и Борислав поначалу держались настороженно, но общая работа сделала своё. Однажды, когда они вдвоём ладили сломанную телегу, Святослав буркнул:

— Ты хоть знаешь, с какой стороны молоток держать?

— А ты знаешь, как забить гвоздь, не разбив палец? — парировал Борислав.

Они переглянулись, и Святослав нехотя усмехнулся.

После этого они стали чаще перебрасываться словами — коротко, по делу. А когда на седьмой день в Хлебодар пришли вести, что кударцы ушли за реку и ближайший месяц не побеспокоят, оба выдохнули с облегчением.

Мира заметила, как они переглянулись, будто спрашивая друг у друга: «Ну что, передохнём?» Она улыбнулась. Её мужья учились быть не соперниками, а союзниками.

Однажды вечером Мира сидела на крыльце хлебодарского терема. Рядом устроился Зоревик, положив голову ей на колени. Подошла Любава.

— Можно?

— Садись.

Любава села, помолчала.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я больше не хочу его вернуть.

Мира повернулась к ней.

— Я смотрела на вас эти дни. Как вы вместе. Как он смотрит на тебя. Я любила того Святослава, который был до тебя. А теперь он другой. Он стал сильнее, спокойнее. Ты его изменила. И