Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

гибли в нередких для столицы пожарах, но большая часть благополучно дожила до 1204 г., когда их разрушили или переплавили овладевшие городом крестоносцы (красочный рассказ об этом сохранил очевидец трагедии, историк Никита Хониат).

Мы привыкли видеть в византийской литературе в лучшем случае два пласта – церковное наследие (проповеди, толкования, гимны и т. п.) и не менее назидательные исторические сочинения (по большей части проистекающие из того же источника). Но как читателю покажется это? Вот несколько фрагментов византийской эротической прозы Аристенета, чудом дошедших до нашего времени, для которого она, пожалуй, весьма скромна: «У подножия платана протекает чудесный, удивительно холодный источник – в этом нетрудно убедиться, если ступить туда ногой, – и столь прозрачный, что, когда мы с Леймоной плаваем и сплетаемся в любовных объятьях, наши тела отчетливо различимы в воде. И все-таки глаза не раз обманывали меня, оттого что груди моей любимой похожи на яблоки: я протягивал руку к яблоку, плывущему между нами в воде, принимая его за круглую грудь моей Леймоны. Сам по себе, клянусь нимфами его вод, прекрасен источник, но еще большую прелесть придавал ему убор из благовонных листьев и тело Леймоны. Хотя она на диво хороша лицом, но, когда разденется, кажется, у нее совсем нет лица из-за красоты того, что скрыто одеждой».

«С головой на груди любимой я лежал без сна, приникнув губами к ее бьющемуся сердцу. Нет, неправильно говорят некоторые, будто только один путь ведет к полному наслаждению! Ведь некрасивые женщины не дают нам познать любовь, и никто не вкусит с ними ни начала, ни завершения любовного наслаждения. Ведь удовольствие, получаемое от еды, тоже приводит к одному концу – к насыщению, но одни кушания питают и услаждают, а от других отворачиваешься с отвращением».

«Девушка взяла мою руку и начала играть пальцами, чуть стискивая их в суставах, при этом очаровательно рассмеялась, и во взгляде ее появилось желание – прежде глаза были скромны, теперь стали любовью полны. И вот в любовном исступлении она притянула мою голову к себе и поцеловала меня с такой страстью, что не могла оторвать губ от моего рта и почти раскровянила его своим поцелуем. Когда девушка приоткрывала свои губы, в душу мне лилось сладостное дыхание, не уступавшее запаху благовоний, которыми пахло ее тело. Дальнейшее (ты ведь знаешь, что за этим следует) можешь вообразить себе, друг мой, сам – мне незачем тратить лишних слов. Скажу только, что всю ночь мы состязались друг с другом в том, кто любит сильнее, и когда во время ласк обменивались нежными словами, они от наслаждения замирали у нас на губах».

Аполлон и Дафна. Византийская резьба по слоновой кости. Археологический музей Равенны, Италия. Фото Е.В. Старшова

«Я стоял на прибрежной скале и тащил из воды чудесную рыбу, которая попалась мне на крючок, такую большую, что удочка гнулась под ее тяжестью; тут ко мне подходит какая-то красавица с лицом, исполненным естественной прелести, как у растения в лесу или в поле. Я сказал себе: “Эта добыча получше прежней”. Тут девушка: “Посторожи мне, – просит, – ради твоего покровителя Посейдона одежду, пока я омоюсь в волнах”. Разумеется, я обрадовался и с большой готовностью согласился в предвкушении увидеть ее нагой. Стоило девушке снять последний хитон, как я обмер, глядя на сверкающую красоту ее тела: густые черные волосы оттеняли белизну ее шеи и румянец щек; оба эти цвета, сами по себе светлые, в соседстве с черным кажутся еще более сверкающими. Раздевшись, девушка сейчас же бросилась в воду и поплыла: море было тихим и спокойным. Тело девушки белизной не уступало пене набегающих валов. Клянусь Эротами, если б до этого я не видел ее, наверное, принял бы за одну из прославленных Нереид. Когда ей довольно было морских омовений, ты бы сказал, взглянув, как девушка выходила из воды: “Так живописцы рисуют с достоинством выходящую из волн Афродиту”. Я сейчас же подбежал и подал красавице гиматий, шутя с ней и поддразнивая ее. А она (девушка, видимо, была неприступна и строгих нравов) покрылась гневным румянцем и от возмущения еще больше похорошела лицом, а глаза ее, хотя негодовали, были сладостны, подобно тому как звездный огонь все-таки – скорее свет, чем огонь. Она сломала мою удочку, а рыбу кинула в море; я же стоял в растерянности, оплакивая свой улов, а еще более ту, кого не смог уловить».

Знаменитый ритор и историк IV в. Агафий Миринейский, младший современник и продолжатель Прокопия Кесарийского, в молодости баловался язвительными эпиграммами и эротическими стихами; показательные фрагменты: «С девушкой лег я неслышно и, грудь охвативши // Нежную долго ласкал, милой целуя лицо» и «Раз мне пришлось одному возлежать меж двух женщин». А вот тройка примеров поизящнее:

И хоть меня целовать запретили красивой Роданфе,

Выход придумала все ж: пояс свой с бедер сняла,

И, растянув его между собою и мной, осторожно

Поцеловала конец пояса, – я же – другой.

Влагу тянул я любви, я вбирал в себя чистый источник

И поцелуи ее я ощущал на губах.

Тем же платил ей и я, мы в игре той усладу искали

Пояс Роданфы моей слил наши крепко уста (V, 285).

В другом произведении поэт уговаривает отца с пониманием отнестись к обретенному его дочерью сексуальному опыту:

Возраст тебя усмирил, притуплено жало желанья,

Помня про жар и про страсть юных умчавшихся лет,

Должен ты был бы понять печаль и томление девы,

О, Клеобул, ты отцом нежным считался ее!

Ныне врагом перед ней стоишь оскорбленным и злобным,

Видя любовников двух, слившихся в тело одно.

О, не лишай же любовь ни часа ее, и ни права,

И не позорь этих кос ревности ярым ножом! (V, 220).

Саркофаг с вакхической сценой. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Также Агафий бесстрашно развивает древний античный мотив, уподобляющий любовь и смерть: не будем особо распространяться по этому поводу, хотя есть многое, что сказать; вспомните хотя бы многочисленных эротов на римских саркофагах, и эта мысль, кажущаяся, возможно, на первый взгляд странной, сразу потеряет свою странность; безумие любовного соития, ведущего, если это действительно от души, к экстазу и временной потере сознания при оргазме, также приравнивалось древними к смерти – и следующему за ней