Федор Хромой-боярин и воевода Ивана III - Никита Васильевич Белов

Обстоятельства возникновения данного известия пока не выяснены. Можно предположить, что в распоряжении летописца XVII в. были какие-то дополнительные, не дошедшие до нашего времени, источники[61]. Возможен и другой вариант. В особой Краткой редакции исследуемого памятника, представленной на данный момент единственным поздним списком второй четверти XVIII в., содержится иная версия интересующей нас летописной статьи. Читающиеся в ней сведения о потерях москвичей на Шелони механически извлечены из рассказа Никоновской летописи о другом сражении московско-новгородской войны — битве на реке Шеленге 27 июля 1471 г.: «А великаго князя людей побито на том бою на Шолоне 50 человек вятчан да устеженина одного, а прочии вси Богом сохранении быша» [РГБ. Ф. 29. № 8. Л. 48 об.; ПСРЛ, т. 25, с. 290; ПСРЛ, т. 12, с. 139]. Взаимоотношения двух редакций летописной компиляции — Основной и Краткой — не вполне ясны. Стало ли заимствование о бое на Шеленге основой для записи о 100 погибших Основной редакции или же перед нами позднее (возможно, относящееся к XVIII в.) неудачное разновременное соединение двух фрагментов Никоновской летописи — сейчас сказать затруднительно.

Уникальные сведения компиляции имеют не вполне ясное происхождение. Одновременно с этим, мы не можем полностью отмести их как безусловно недостоверные. Окончательный ответ на этот вопрос, несомненно, будет получен в ходе дальнейшего комплексного текстологического изучения этого важного летописного памятника и реконструкции истории его текста.

4. Повесть особого состава

«О взятии Великого Новаграда»

Пространная Повесть «О взятии Великого Новаграда», охватывающая события новгородских походов 1471–1478 гг., известна по двум спискам: Тихомиров-скому (рубежа XVI–XVII вв.) [ГПНТБ СО РАН. Тих. № 373. Л. 296–300][62] и Пискаревскому (начала XVII в.) [РГБ. Ф. 228. № 183. Л. 394 об. — 398][63]. Она была введена в научный оборот новосибирским филологом О. Ю. Чирейкиной. Исследовательницей изучена стилистика и поэтика Повести, отмечена ее типологическая близость к поздним воинским повестям XVI в., отчасти установлены ее источники [Чирейкина 2001, с. 149–151; Чирейкина 2014]. Важнейший же вопрос о ценности Повести как исторического источника О. Ю. Чирейкиной практически не затрагивался.

Более подробному рассмотрению в специальной литературе подвергся ее рукописный конвой — Повесть особого состава «Взятие Псковское», рассказывающая о присоединении Пскова великим князем Василием III в 1510 г. По замечанию исследовавших Повесть о «взятии» Пскова филологов О. Ю. Чирейкиной и Н. А. Демичевой, оба произведения (а также содержащиеся в Тихомировском списке сходные повести о «взятиях» Смоленска, Казани и Полоцка) принадлежат к одному литературному циклу, посвященному взятию городов и, по всей видимости, являвшемуся заготовкой для какого-то большого монотематического сборника [Чирейкина 2001, с. 149–151; Демичева, с. 97, 100].

Сравнение текстов обеих Повестей позволяет сделать вывод о том, что их финальные редакции, скорее всего, были созданы одним книжником. Вместе они органично составляют единый микроцикл, отражающий «московскую» точку зрения на присоединение северо-западных русских земель к единому Российскому государству.

Текстологический анализ Повести «Взятие Псковское», осуществленный Н. А. Демичевой, свидетельствует, что ее начальная часть заимствована из продолжения Софийской I летописи по Бальзеровскому и Горюшкинскому спискам, в то время как основа представляет собой «оригинальный текст, который не связан с другими произведениями, посвященными включению Пскова в состав Московского государства». Повесть изобилует уникальными сообщениями, имеющими важное значение для изучения событий осени-зимы 1510 г. [Демичева, с. 97–100].

В отличие от «Взятия Псковского», сопровождающая ее Повесть «О взятии Великого Новаграда» обнаруживает куда большую зависимость от ранних летописных текстов. Первая часть Повести, посвященная новгородскому походу 1471 г. и битве на реке Шелони, имеет сюжетное и стилистическое сходство с текстами официального летописания: Московским летописным сводом конца XV в. и, отчасти, «Словесами избранными...», помещенными в продолжении Софийской I летописи по Бальзеровскому списку [ПСРЛ, т. 25, с. 286–292; ПСРЛ, т. 6, с. 1–15][64]. Очевидна явная вторичность Повести по отношению к Московскому своду: неточно передан ряд топонимов и имен (например, Киприан Арзубьев назван «Арбузьевым», местечко Новое Село — просто «Селом»), летописный текст сильно сокращен и переработан.

В то же время, по определению О. Ю. Чирейкиной, Повесть «не имеет явных текстуальных совпадений с летописными повестями о походах Ивана III на Новгород, отличается от них манерой изложения и стилистикой» [Чирейкина 2014, с. 206]. В изложении событий Повесть не следует прямо за Сводом, существенно изменяет и дополняет его сюжетную композицию. Присутствуют в Повести и некоторые детали, неизвестные по другим памятникам официального и независимого летописания.

К уникальным сообщениям Повести можно отнести ободряющую речь князя Холмского и боярина Хромого, обращенную к московскому воинству, и, среди прочего, содержащую обоснование необходимости открытого боя с превосходящими силами противника. Большой интерес представляет указанное анонимным книжником число пришедших на Шелонь новгородских воевод и бойцов, а также особенности состава и вооружения новгородской рати: «16 воевод, а воинства 40 000 [пехоты? — Н. Б.] и 16 000 избранных конников, в твердыя доспехи облочены»[65].

Описание Шелонского боя в Повести в целом сходно с рассказом Московского свода, однако имеет дополнительные известия: об особенностях наступательной тактики москвичей («побредоша москвичи за реку; и, бредуще, начаша стреляти на новгородския полки»); о судьбе бежавшего с поля боя новгородского войска («а инии в водах и в болотах сами притопошася и придавишася; а раненых с собою во град привезоша пол 6000 избранных кроме небрегомых»).

В рассказе о переговорах Ивана III с новгородцами после победы на Ше-лони автор Повести особо указал на неопределенный статус возглавлявшего новгородскую делегацию архиепископа Феофила («еще сый чернец тогда»). Известный из других летописей размер взятой с Новгорода контрибуции -16 000 рублей серебром — в тексте Повести получил разумное объяснение: «и даша новгородцы... по их новгородцкому числу».

Уникальные свидетельства Повести «О взятии Великого Новаграда» скорее всего имеют ту же природу, что и оригинальные фрагменты тесно связанного с ней «Взятия Псковского». Время создания обеих повестей трудно локализовать — для этого требуется более тщательное изучение их текстов и состава их литературного конвоя. В то же время практически не вызывает сомнений их московское происхождение, по времени едва ли сильно отстоящее от второй четверти — середины XVI в.

О. Ю. Чирейкиной отмечены литературно-стилистические черты, сближающие два названных внелетописных произведения с воинскими повестями XVI столетия, отличавшимися стремлением к сохранению деталей и отдельных подробностей описываемых событий [Чирейкина 2014, с. 207]. Это в очередной раз убеждает нас в большой значимости Повести «О взятии Великого Новаграда» как источника по истории военного противостояния Москвы и Великого Новгорода и побуждает к непременному привлечению ее текста при изучении событий 1470-х гг., в частности — сражения на реке Шелони 14 июля