Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб

что в древнейшие времена Фетида играла несравненно более значительную роль в мифологической традиции и только с формированием олимпийского пантеона отступила на задний план», — справедливо отмечает филолог В. Н. Ярхо[69]. К этому следует добавить, что Эсхил (фрагмент 174) называет ее «госпожой нереид»; у Еврипида (Андромаха. 1253–1269) Фетида обеспечивает Пелею бессмертие; при этом он называет ее «владычицей».

Золотой браслет царя долго не привлекал внимания исследователей с точки зрения семантики нанесенных на этот предмет изображений. Считается, что здесь представлены два перемежающихся, но ничем не связанных друг с другом сюжета: борьба Пелея с Фетидой, а также Эос, несущая своего возлюбленного Кефала (или своего сына Мемнона)[70]. Двойные розетки (символ возрождения), отделяющие эти изображения друг от друга, частично их закрывают, что свидетельствует о варварском происхождении данного предмета (кстати, и сама техника рельефа здесь сравнительно невысока). Знаменательно, что первоначально пластина, на которой изображены упомянутые сюжеты, предназначалась для других целей. Кроме розеток, которые закрывают собою важные части изображений, это ясно из того, что фигуры частично срезаны, причем то более, то менее, компоновка всех элементов декора, представленных на пластинах, искусственна и несоразмерна. Несомненно, что рельефы были изготовлены много раньше, чем их вмонтировали в браслеты. Указанные особенности вместе с тем обстоятельством, что хозяином этого браслета явно был не грек, дают нам полное право попытаться рассматривать семантику изображений, представленных на этой вещи, глазами варвара.

Рис. 20. Браслет с Фетидой и Эос из Куль-Обы

В обоих сюжетах центральным персонажем выступает женское божество. В первом случае композиция напоминает не столько борьбу, сколько древнее схематичное изображение Владычицы мира, по сторонам которой располагаются подчиненные ей персонажи; здесь это мужской персонаж и лев — один из самых распространенных атрибутов Богини (несомненно, столь же фантастических для скифов, как сфинкс или грифон). Обращает на себя внимание тот факт, что на рассматриваемом изображении имеется комбинация из персонажей, которые фигурируют на двух типах бляшек, найденных в том же кургане Куль-Оба: голова женщины (Афины) и льва на одной и нагой мужчина (Геракл), борющийся со львом, на другой.

Что касается второго сюжета, представленного на браслете, то здесь полностью доминирует крылатое женское божество, держащее на руках если не безжизненное, то бессильное нагое мужское тело (левая рука изображена повисшей). Скорее всего, данная иконографическая схема, в которой на аттических краснофигурных вазах представлялся миф об Эос и ее сыне Мемноне (или ее возлюбленном Кефале), привлекла мастера или заказчика-скифа тем, что он увидел в данном изображении одну из ипостасей своей Великой богини. (То же самое можно думать и о крылатой богине на золотой диадеме начала III в. до н. э., найденной на Боспоре, но ныне хранящейся в Мюнхене (Рис. 21, на с. 77).) Итак, судя по всему, браслет был особенно дорог «царю» тем, что обеспечивал магическую защиту посредством изображения двух разных ипостасей почитавшейся им Великой богини.

Можно предполагать здесь и еще одну ассоциацию. По вполне правдоподобному мнению Д. С. Раевского, скифская элита почитала Ахилла, в культе которого в Северном Причерноморье, несомненно, наличествовали местные варварские черты. Поэтому, если допустить, что погребенный в Куль-Обе варвар был настолько просвещен, что в какой-то степени знал мифологию Ахилла, второй сюжет браслета мог также быть связан с нею. В таком случае здесь, скорее всего, подразумевалось перенесение Фетидой (образ которой генетически восходит к Великой богине Эгеиды) тела ее сына в обитель блаженных (на остров Левку). На это, по магической ассоциации, мог рассчитывать и обладатель браслета. В данной связи в высшей степени знаменательным выглядит тот факт, что Фетиде совершали жертвоприношение персы (см.: Геродот. VII 191).

Символика морских монстров,

дельфинов и водоплавающих птиц

Существует устойчивое представление о том, что на Боспоре и в Скифии, как и в Греции, морские монстры (гиппокампы, тритоны, морские драконы, а также Скилла) не имели сколь-либо серьезного мифологического значения. Однако это не так. Уже один тот факт, что Фетида на золотых височных подвесках, которые украшали головной убор погребенной в Большой Близнице жрицы местной Великой богини, изображена восседающей на гиппокампе, заставляет серьезно задуматься о семантике подобных монстров.

Из другого женского погребения (кремации) этого же кургана происходит еще одно изображение морского чудовища, которое пожирает барса. Данное изображение находит полную аналогию в представленном на скифских навершиях, а также на ажурной пластине из Александропольского кургана образе грифогиппокампа, пожирающего барса. С. Б. Охотников и А. С. Островерхов высказали предположение, что в этой сцене грифогиппокамп выступает в качестве одной из анималистических инкарнаций Ахилла[71]. Гипотезу украинских археологов развил автор данной книги, который, проанализировав мифологические свидетельства и археологические данные о культе Ахилла в Северном Причерноморье, пришел к выводу, что под именем гомеровского героя здесь скрывается местное божество смерти и возрождения, паредр (спутник) Великой богини. Можно говорить о нереидах как о служительницах всеобъемлющей Великой богини (наподобие амазонок, семантическая связь которых с Великой богиней наглядно прослеживается на предметах с их изображениями, найденных в Большой Близнице). Но если амазонки воплощали смертоносный аспект Великой богини, то нереиды, считавшиеся существами амбивалентными (нет сомнений в том, что они являют собой позднейшее развитие образа Горгоны), в значительной степени все же мыслились носительницами возрождающего начала.

О связи нереид и везущих их морских монстров с представлениями боспорян о смерти и возрождении наглядно свидетельствует деревянный саркофаг начала III в. до н. э. из Благовещенского кургана близ Анапы (Рис. 4). Поскольку этот предмет специально предназначался для погребения, все его украшения (которые, что немаловажно, были позолочены) должны были иметь символический смысл. Аспект возрождения здесь подчеркивается пышной резной растительностью, которая со всех сторон вертикально фланкирует изображение морских монстров, везущих нереид. Думается, что эта растительность может намекать на присутствие здесь Великой богини, как, впрочем, и на ряде других саркофагов и прочих семантически значимых вещей, найденных в курганах Боспора и Скифии[72]. (Кстати, в одном из утерянных растительных элементов этого саркофага была представлена голова Афины.) Этот «жизнеутверждающий аспект» подчеркивается также тем, что все резные украшения саркофага были позолочены. Гиппокампы, причем в сочетании с вьющимся растением, присутствуют и еще на одном боспорском саркофаге I–II вв. н. э. Знаменательно, что со всех четырех сторон этот саркофаг украшали дельфины — символы возрождения.

В аналогичном смысле нужно рассматривать и изображения морского фиаса, среди участников которого видная роль принадлежит Европе на быке, на краснофигурных аттических рыбных блюдах из тризн боспорских курганов (прежде всего — из Большой Близницы), а также изображения везущих нереид морских монстров, фланкирующих летящего Эрота, на краснофигурной пелике из одного