Восхождение Морна. Том 12 - Сергей Сергеевич Орлов

Поэтому возле развилки у центральной площади мы решили попрощаться. Сержант, чуть качаясь и потирая саднящее плечо, побрел в сторону казарм — отсыпаться перед нарядом, а Гришка коротко кивнул мне и пошагал обратно в кузню.

Мы же отправились в «Серебряный молот».

В таверне стояла глухая утренняя тишина. Едва мы ввалились на свой этаж, Сизый умчался вперёд по тёмному коридору, но тут же затормозил и возмущённо выругался.

Дело в том, что из четырёх номеров на этаже нормальная дверь осталась только на нашем. В остальных трёх проёмах сияли пустые дыры, откуда разило перегаром и разносился тяжелый, богатырский храп заезжих мужиков.

Загадка… но сейчас, если честно, мне было плевать на причину произошедшего.

Я подошёл вплотную, прислонился лбом к прохладному дубовому косяку и тихо постучал. Замок щёлкнул далеко не сразу. Внутри долго слышалась сонная возня, глухое шарканье босых ног по доскам, и только потом ключ со скрипом повернулся в скважине.

Дверь приоткрылась, и я на секунду замер. Мира стояла на пороге совершенно голая, сонная и растрепанная, протирая глаза кулаком. Свет из коридора скользнул по поджарому животу, очертил крутой изгиб бедер и небольшую грудь с натянувшимися от ночного прохладного сквозняка сосками. Она даже не подумала прикрыться — просто смотрела на меня туманным ото сна взглядом и пыталась понять, чего я её разбудил.

Тем временем Сизый влетел в номер, на ходу тормозя лапами по доскам, но тут же испуганно ойкнул и замер. Он запнулся об собственный хвост, потерял равновесие и с глухим стуком вписался носом в паркет прямо у моих ног. Не пытаясь подняться или хотя бы оторвать голову от пола, пернатый тяжело вздохнул, перекатился на бок и моментально отключился, оглушительно захрапев на всю комнату.

— А ты чего разделась? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь и сбрасывая тяжелую куртку прямо на лавку у входа.

— Жарко, — затяжно зевая, протянула Мира.

Она не стала судорожно прикрываться или прятать глаза. Вместо этого химера неторопливо потянулась всем телом, прогибаясь в пояснице с чисто кошачьей грацией. От этого движения упругие груди приподнялись, а тугие соски от ночного сквозняка натянулись ещё сильнее, превратившись в твердые горошины. Багровый отсвет печи сочно скользнул по плоскому, подтянутому животу, обрисовал крутые, налитые бедра и затерялся где-то в аппетитной ложбинке между ягодицами. От этой картины, пропитанной дикой и естественной грацией, внизу живота мгновенно натянулась тяжелая, горячая струна, а штаны стали ощутимо теснее.

— Когда химерам жарко, мы спим голышом, — добавила она, лукаво поглядывая на меня из-под спутавшихся волос. — Чего замер-то? Как погуляли?

Внутри номера стоял густой, почти осязаемый полумрак, насквозь пропитанный женским теплом, запахом распаренной кожи и легким хмельным ароматом. Единственным источником света оставался магический ночник на тумбочке. Его мутное, густое алое свечение не заливало комнату целиком, а лениво облизывало темноту, выхватывая из тени самые сочные, откровенные детали и подсвечивая их мягким, глубоким багрянцем.

С трудом переведя дыхание, я повернул голову в сторону кровати — и тут же проглотил тяжелый, сухой ком.

Вика лежала на боку, полностью сбросив одеяло на пол, и тоже была полностью обнажена. Густой красный свет ночника жадно гладил её бархатистую, чуть влажную кожу, медленно стекал по изящному изгибу шеи и обрисовывал пышную, невероятно аппетитную грудь, которая тяжелой волной приподнималась в такт неравномерному дыханию. Тёмные соски налились от жара, а тонкая линия талии резко взрывалась круглой, спелой линией бёдер, уходящей в глубокую, манящую тень между плотно сжатыми ногами. Спала она тяжело, чуть приоткрыв губы, и одна влажная прядь темных волос прилипла к глубокой ложбинке между грудей, куда невольно затягивало весь взгляд.

Две абсолютно разные, обнаженные бабы в одной комнате, алое мерцание магии и спёртый женский жар выбивали последние мысли о суровой реальности. Кровь с глухим стуком ударила в виски и устремилась прямо в пах, превращая тугую тягу в настоящую стояковую боль, но я лишь сжал челюсти и заставил себя удержать лицо.

— А она чего голая? — выдохнул я, чувствуя, как хмель, усталость и резкий прилив крови к паху устраивают в голове настоящий кавардак.

— Понятия не имею, — пожала плечами Мира, совершенно не смущаясь своей наготы. Она подошла к стулу у стены, присела на край и неторопливо поправила сушащееся платье. Алый свет ночника тут же скользнул по её тонкой талии, выхватил мягкую линию бедер и заиграл на гладкой коже. — Наверное, тоже жарко было…

Вика на кровати тихо застонала во сне, медленно потянулась всем телом и неторопливо перевернулась на живот. Одеяло окончательно сползло на пол, открывая под алый свет ночника всю её сплошную, ничем не прикрытую наготу. Она чуть подогнула одну ногу в колене и как будто специально, с пьяной бессознательной грацией, отставила и выпятила вверх круглую, спелую попку.

«Твою же мать…» — мысленно выдохнул я, чувствуя, как кровь в висках застучала с удвоенной силой, а в паху окончательно всё одеревенело.

Удержаться на грани становилось настоящей пыткой. Я на секунду зажмурился, сжал челюсти так, что зубы хрустнули, и сделал глубокий, медленный вдох, с трудом выравнивая сбитое дыхание. Заставив себя отключить мозги и не разглядывать этот соблазнительный пейзаж, я шагнул к кровати, поднял с пола тяжёлое одеяло и одним уверенным движением накрыл Вику по самые плечи, спрятав весь этот эротический соблазн от греха подальше.

Мира, внимательно следившая за каждым моим движением, чуть прищурилась, и на её губах промелькнула едва заметная, хищная ухмылка.

— Если тебе совсем тяжело, — неторопливо произнесла она, даже не думая прикрывать свою обнаженную грудь, — я знаю способы, как удовлетворить любого мужчину. Быстро и без лишней возни.

Я коротко хмыкнул, переведя на неё холодный, спокойный взгляд.

— Я в порядке, — отрезал я без тени колебания. — Давай спать. А с утра я расскажу, чего мы там ночью натворили.

Мира лишь равнодушно пожала плечами, мол, как знаешь, подошла к кровати и скользнула под одеяло с другого края.

Я взял со стола огрызок карандаша, нашёл чистый обрывок бумаги и быстро набросал пару коротких строчек — суть того, что нужно сделать сразу после пробуждения, пока свежая память не размылась окончательно.

Затем свернул бумажку в плотную трубку, сдёрнул правый сапог и запихнул её глубоко в голенище. После чего сделал два шага к столу и с глухим стуком водрузил этот пыльный сапог прямо по центру дубовой столешницы. Поставить его в самое очевидное место, чтобы утром он первым делом мозолил глаза и намертво привлёк внимание — идея казалась идеальной.

Сдёрнув второй сапог и оставшись прямо в одежде — на всякий случай, чтобы лишний раз не