Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Да-а-а-а!!!

Я плыву не в силах пошевелиться или хотя бы открыть глаза. Остались лишь жалкие крохи, которых хватает поцеловать Назара и поластиться к его рукам. Поправленное одеяло, поцелуй и бархатная нега шепота:

– Спокойной ночи, Эва.

– Спокойной ночи, Назар.

Я проваливаюсь в сон, разморенная нежностью ласковых прикосновений, и таю в них податливым воском. Нет ни мыслей, ни сомнений, ни страхов. Есть баюкающее тепло сильных и нежных рук и мерные удары сердца, отдающихся внутри. А мое отзывается ему, тянется к нему, бьётся для него. И это счастье. Такое простое и в то же время безграничное. Счастье, для которого нужно так мало.

Без сомнений мой переход во второй состав и возвращение Лорки на трон примы не могло пройти бесследно или забыться. Каждый день девчонки шушукались по этому поводу, иногда спрашивали в открытую не пожалела ли я, но одно упоминание о ладошках Вовы Липкорукого автоматически перевешивало чашу весов в сторону правильности моего решения, отметая и без того шаткие сомнения. Будь на месте Марипозова другой партнёр или у Вовы не было такой отвратительной черты, возможно я бы и засомневалась, может даже и пожалела. Только для меня основным поводом стали не потеющие ладони партнёра, как многие подумали. И это мало кто мог понять, и вряд ли бы понял, озвучь я вслух до боли простую истину, что балет изначально не был моей мечтой, да и потом ей не стал. Мне нравилось танцевать, очень нравилось, но балет превратился чуть ли не в обязанность или повинность, попытку оправдаться перед тетей Раей за то, чего я не делала. И перейдя во второй состав, мне действительно стало гораздо легче. А от мыслей, что Вовины ладошки теперь скользят не по моему телу, правильность решения только крепла. Единственные руки, которые могли меня трогать – нежные, ласковые и порой бесстыжие, – встречали меня после репетиции. Обнимали, рассказывая как соскучились, увлекали за собой в машину, а дома… Одного их прикосновения хватало, чтобы я вспыхивала спичкой. Ведь обладатель этих рук знал меня лучше, чем я сама, целовал так, что не было сил оторваться от его губ, и ласкал, нежил, дразнил, до тех пор, пока мы оба не засыпали, вымотанные до последней капли. Счастье, которое я пила жадными глотками, пьянея от каждого. Счастье, намертво прикипевшее к моим губам глупой улыбкой с утра. И кажется, эта улыбка бесила Лорку больше, чем ладошки Вовы.

Вместе с Анькой они входили в раздевалку королевами. Окидывали нас с высоты своей «статусности» пренебрежительными взглядами и нарочито громко обсуждали кому что подарят, если согласиться на маленькие шалости. И так как мой шкафчик стоял рядом с Лоркиным, а Анькин через два ряда, это приходилось слушать всем. Ни Аня, ни Лора особо не стеснялись, перебирая варианты подарков, но я никак не могла понять зачем устраивать весь этот цирк, если мне, в принципе, было плевать на их «принцип правильной жизни», а остальные девчонки все чаще, в отсутствие королев, называли их шлюхами. И ведь дошло до смешного. В один из дней мы вышли на крыльцо и увидели как «королевы» прыгают в, наверное, безумно дорогой спортивный автомобиль, за рулём которого сидел парень с восточными чертами лица и хитрыми смеющимися глазами. И я не придала значения ни машине, ни парню, если бы не девчонки, решившие помахать, отъезжающей с визгом резины, троице вслед, улыбаясь и чуть не в голос произнося:

– Пока-пока, шлю-у-ушки-и-и!

Еще и Назар проводил сорвавшийся с места автомобиль странным взглядом, от которого невольно поежилась. До ужаса страшная и ледяная смесь чего-то непонятного, пугающего и звериного. Я не успела почувствовать этот взгляд полностью, но одно могла сказать точно – ни за что в жизни не хотела бы увидеть такой же и направленный на меня. Только Назар повернулся, нашел мои глаза, и мир исчез. Он исчезал всегда, когда мы смотрели друг на друга.

– Девочки, попрощайтесь с Жемчужинкой. Верну не раньше понедельника. Эвридика Васильевна, позвольте?

– Пока, Эв!

– Пока-пока.

Я хохочу, прощаясь с девчонками, отдаю сумку Назару и подныриваю ему под руку, чтобы пообниматься пока мы идем к машине. Хлопок двери и поцелуй. Истосковавшийся, соскучившийся и шепчущий нам одним понятные слова. Я чувствую и слышу все, что хочет сказать поцелуем Назар, и он чувствует то, что шепчу в ответ я.

60

POV Назар.

От смачных и без преувеличения жестоких ударов верескового веника у меня, кажется, не осталось ни одного живого места на спине. И после каждого в голове раз за разом все крутилась повторяющаяся фраза, произнесенная Галиной Никитичной. Прозвучавшая шепотом и не для наших ушей – для Эвридики, но вслед нам, пошедшим на первый пар. И она уже не выглядела такой наивной и смешной.

«Не поубивали бы друг дружку, Эвуль.»

Я убивать не собирался, а меня, похоже, очень даже планировали. Если не забить насмерть сразу, то закончить начатое немногим позже. За море, за переезд ко мне и особенно за переход Эвы во второй состав труппы.

– Сукин! Сын! Ещё! Совести! Хватило! Приехать! – разорванные ударами и пропитанные ненавистью слова впечатывались иглами верескового веника в спину, ноги и задницу.

– Василий Павлович, – прошипел я сквозь зубы и все же взвыл, когда подкинутая на камни шайка кипятка ухнула паром и опалила кожу. – Бля-я-я-ядь!!!

– Терпи, раз приехал! Девку он мне с панталыку сбивать удумал! Банькой глаза замылить решил! Сейчас я тебе их размылю! Так размылю, на всю жизнь запомнишь! Переворачивайся! Я ещё не закончил. Переворачивайся, кому говорю!

Кое-как развернувшись, я лег на спину, прикрывая руками пах, над которым уже взметнулся веник, и без особой надежды попросил в сотый раз:

– Василий Павлович, дайте мне уже сказать.

– Поговоришь. Но потом!

Очередная щедрая шайка кипятка летит на камни, только меня, обезумевшего от новой порции боли, сдувает с полка раньше, чем продолжится экзекуция. Рука на автомате подбивает и выкручивает запястье отцу Эвридики, чтобы перехватить у него веник и отшвырнуть его в таз.

– Василий Павлович, мать вашу! Хватит! Я не в бирюльки играю! Я на Эве жениться хочу! – выпаливаю уже без заходов издалека и подготовки – ещё пара минут такой баньки и точно сдохну. – И приехал я для того, чтобы просить у вас руки дочери, а не для того чтобы вам что-то мылить!

– Хрен тебе, а не моя дочь!

Скрутив кукиш и сунув его мне под нос, отец Эвы сверлит меня взглядом, раздувая ноздри, только я не собираюсь отступать и повторяю, печатая слова:

– Я прошу руки вашей дочери, Василий Павлович.

– А я тебе еще раз говорю, хрен тебе! Дочь у меня без спросу украл на моря, квартирой заманил, а теперь в зятья, смотрю, наметился?

– Да.

От жара в парилке уши скручиваются в трубочку, и я чувствую тем самым местом, по которому не так давно меня самозабвенно лупили веником, что через несколько минут кожа с моей спины тупо слезет лохмотьями. Только продолжаю стоять напротив отца Эвридики, преграждая ему выход из парилки, и снова цежу то, ради чего приехал:

– Я прошу руки вашей дочери, Василий Павлович.

– Лезь на полок, зятек. Я из тебя сейчас всю эту дурь выбью.

– Я-то залезу, но хрен вы из меня «эту дурь» выбьете.

– Уверен? – скривив губы в едкой улыбке, отец Эвы покосился взглядом в угол, будто выбирая очередное орудие пыток из ассортимента: бамбуковый веник, кочерга – теперь понятно для чего принесенная, два ведра с водой…

– Абсолютно, Василий Павлович, – кивнул в ответ и прорычал, пресекая попытку взяться за кочергу. – Василий Павлович, я вам нахрен руку сломаю, если ее возьмёте.

– А ты меня не пугай. Не из пугливых, – рассмеялся мужчина, но все же решил не проверять мои слова на деле и вместо этого спросил. – Эвку уже спрашивал?

– Нет. Решил сперва ваше одобрение услышать.

– Одобрение? – хмыкнув себе под нос и кивнув на ведро с водой, отец Эвридики оттер пот с лица и пробурчал. – Окатись и пойдем поговорим… зятек.

POV Эва.