Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

пытка. А эта его забота? Кому она нужна? Мне? Я уже достаточно пожила, чтобы самой решать что мне курить и что пить! Нет, ты только представь себе! Заявиться без предупреждения, напроситься на ночь и в первый же вечер вылакать мое «Амонтильядо», не оставив «любимой бабке» ни капли! И это пол беды, Назар! Я бы закрыла глаза, если бы он уехал с утра, как обещал. Но нет! Даже не подумал, что у меня могут быть свои планы. И свои маленькие слабости. В которые, к слову, никогда не входило дышать отвратительным парфюмом. Престарелые куртизанки и те пахнут лучше, – высунув мундштук в окно, разжала пальцы и выжидающе посмотрела на меня. – Ты догадаешься пригласить бабку в гости или мне добавить подробностей двух дней каторги с твоим братцем?

– Ба, к сожалению, сегодня не самый подходящий день для гостей, и у меня на этот вечер планы. Извини.

– Аваловская кровь! Тьфу! – скривилась бабуля и угрожающе наставила на меня палец. – Я отпишу тебе в завещании Сансару.

– Даже не думай! – рассмеялся я, – Я сам тебе заплачу, чтобы не брать это лысое чудовище.

– Я добавлю к ней дом, Назар.

– Нет.

– Черт с тобой! Я завещаю тебе фамильные драгоценности!

– Нет. Ни за какие деньги я не возьму твою кошку!

– Тьфу! Упертый и наглый мальчишка! – бабуля поджала губы, но через минуту на них заиграла хитрая улыбка. – Она живёт у тебя? Поэтому и не зовешь? О мой бог! Да! Неужели случилось счастье? Игорюша, открой мне дверь, – бабуля выскочила из машины и кокетливо спросила водителя, смотря на собственное отражение на отполированном до зеркального блеска авто, – Лапочка моя, скажи, как я выгляжу?

– Как всегда великолепно, Ядвига Генриховна.

– Мой хороший мальчик. Не то что этот наглец! – потрепав сорокалетнего «мальчика» за щеку, бабуля наставила на меня палец. – Назар, ты меня представишь Эвридике. Сегодня! Если ты этого не сделаешь, я распоряжусь и Сансару привезут тебе через два часа.

– Бабуля! Игорь, если эта кошка возникнет у меня на пороге, – прорычал я, щелчком отправляя сигарету в окно и выбираясь на улицу.

– Игорюша, не слушай никого. Лучше достань ту бутылочку, которую я просила тебя купить. Бог мой, Назар! Какого черта ты теряешь время? Предупреди девочку, чтобы она не вздумала встречать тебя в пеньюаре. О-о-о! Ей однозначно пойдет что-нибудь персиковое и шёлковое! Купи обязательно! Хотя я сама в состоянии купить!

– Бабуля! – рявкнул я, но все же поспешил достать телефон, понимая, что отвертеться уже не получится. Два гудка, три, семь, – Эва, скажи, пожалуйста, что ты одета.

– Э-э-эм… да. Я думала мы сперва поужинаем, – прозвучало в ответ растерянно.

– Слава богу, – выдохнул и сбросил вызов, спеша нагнать бабулю, полетевшую к дому быстрее некоторых молодых. – Ба! Да подожди ты! Ба!

В лифте прошу бабулю умерить свой пыл и хоть немного придержать коней, но не успеваю ее даже нормально представить или объяснить Эвридике почему приехал не один. Ба, шикнув и всплеснув руками, всунула мне бутылку и выдохнула:

– Бог мой… Бог мой, Назар! Она великолепна! Просто великолепна! – пролетела к зардевшейся Эве и убила меня и ее своим восторженным, – Боже! Назар, девочка краснеет! Боже мой!

– Ба, хватит смущать Эвридику!

– Иди к черту, Назар! Прятать от меня такую красоту… Бог ты мой! – прислонив ладони к щекам, бабуля замерла, принюхалась и окончательно растаяла. – Она ещё и готовит! Назар! Какая чудесная девочка! Представь нас, живо! Что ты как неживой!?

– Эва, познакомься. Ядвига Генриховна. Моя бабушка.

– Добрый вечер, – прошептала Эва, теряясь, и Генриховна из склочной стервы превратилась в пушистую кошку.

Лишь по сверкнувшим в мою сторону глазам легко прочиталось, что теперь, после знакомства, если я не женюсь и не приведу к ней правнуков, бабуля натравит на меня свою Сансару или лично перегрызет мне глотку.

– Эвочка, я буду тебя звать только так, а ты можешь называть меня по простому, бабушкой. К черту эти условности! Согласна? Ну вот и славно. Ты же угостишь бабушку своей запеканкой? Боже мой! Какой запах! Я, когда была в твоём возрасте, тоже готовила, и Венечка, мой муж и дед этого злодея, которому должно быть стыдно, каждое воскресенье созывал к обеду наших друзей, чтобы похвастаться моей стряпней… Эвочка, а ты не пробовала «Шато Марго»? Да!? И как тебе? Чудесно! Назар, сколько можно ждать!? Открой уже нам вино, не видишь девочки хотят поболтать!?

59. Эва

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Две белоснежных кружки тончайшего фарфора. Каждую Назар опускает на салфетку, стирая возможные, но отсутствующие, капли с поддона кофемашины, и только потом переставляет на блюдца.

Тук-тук. Тук-тук.

Шарики пломбира припыленные шоколадной крошкой, ложечка с длинной ручкой. Донышко креманки все так же касается салфетки перед тем как опуститься на стол… Размеренность и выверенность каждого движения. Идеальность и красота в простом. Успокаивающая своей педантичностью привычка. И только увидев ее, мое сердце перестает заполошно колошматиться.

Тук. Тук. Тук.

Несколько капель ликера в каждую кружку.

Тук. Тук.

Коктейльная вишенка ровно по центру верхнего шарика.

Тук.

– Бабуля от тебя без ума. Попробуешь, Эва? – голос Назара проникает в каждую клеточку, обволакивая их и меня нежностью, наполняет уверенностью.

И сердце будто разом забывает про панику. Гулко ударив напоследок, оно возвращается к неторопливому биению, успокоенное бархатным «Эва» и щекочущим ноздри ароматом кофе.

Я делаю крохотный глоток, перекатываю его во рту. После цепляю кончиком ложки пломбир. Подсмотренная у Назара «дегустация» уже стала одной из моих привычек. Разбудить рецепторы, дать им попробовать каждый вкус по отдельности, чтобы потом, соединив, зажмуриться – так становится гораздо вкуснее. Но мне не хватает одной детали, которую так легко добавить. Поднявшись со стула, я иду за пепельницей, ставлю ее на стол, рядом с ней кладу зажигалку и пачку сигарет, включаю вытяжку.

– Эстетствуете, Эвридика Васильевна?

– Немножко, Назар Георгиевич.

Он смеётся. Ждёт, когда я сяду напротив, и только потом достает сигарету из пачки. Мнет ее в пальцах, покручивая. Улыбается моей улыбке. Она возникает невольно, ведь я уже знаю, что это покручивание – часть некоего ритуала, как первый крохотный глоток кофе. Так ему будет вкуснее курить. Сейчас Назар никуда не торопится. Делает первую затяжку, выдыхает дым через нос и откладывает сигарету в пепельницу, лукаво улыбаясь. Глоток кофе, мороженое, вьющийся дымок от сигареты и чуть щиплющий ноздри аромат табака.

– Теперь все так, как вы хотели, Эвридика Васильевна?

– Да.

Я киваю, а в карих глазах вспыхивает карамельный сполох. Он захватывает край радужки, соединяясь в тонкое колечко. Неторопливый и даже немного вальяжный, но приковывающий к себе взгляд. И чем дольше я смотрю в глаза Назара, тем явственнее чувствую просыпающийся внутри нас двоих пожар, от которого густеет воздух. Тихий шелест ослабленного и снятого галстука. От этого звука волосы на загривке встают дыбом, а губы пересыхают. И у меня, и у Назара. Только ни я, ни он не разрываем взгляд. Мы оба плавимся в нем. Оба сглатываем.

– Расскажи мне свой сон, Эва.

Сердце срывается вскачь, когда за спиной с тихим шелестом смыкаются плотные шторы и квартира погружается в кромешную темноту. Лишь один светильник едва тлеет минимальным накалом, и в пятне света остаётся край стола. Меня колотит от темноты, скрупулёзно скопированной из сна. Колотит от поставленного на стол бокала вина и того, что творится со мной. Это не паника и не страх – я так часто видела этот сон, что перестала бояться его и себя в нем. Это не стыд и не смущение – я не смогла бы рассказать то, что видела и что так сильно хочу попробовать. Это другое. Зашкалившее от одного только предвкушения возбуждение. И меня колотит от того, что сейчас каждая клеточка, каждый нерв чувствуют все в сотни раз острее. Кажется, даже темноту можно попробовать на ощупь, и я чувствую ее