Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

никаких сил. Каждая минута, проведенная вдвоем в квартире на последнем этаже небоскреба, сквозь окна которой весь город виден с высоты птичьего полета, а пол так похож на облака, смотреть на то, как Назар готовит ужин, и молчать, допуская возможность обмана между нами, все больше напоминает мне вранье, которым Лора и Аня «зарабатывают» себе украшения. Выламывающее суставы враньё. Болезненное и убивающее меня, нас и то, что между нами.

Я подхожу к Назару, прислоняюсь лбом к его спине и обнимаю под грудью. Вдыхаю запах его кожи, после душа сохранившую тонкую вуаль ароматов кориандра и цитруса. Напитываюсь им, стараясь надышаться впрок. Целую сквозь ткань футболки дрожащими губами, умоляющими выслушать и не гнать – я не смогу уснуть, не смогу дышать, зная, что все оборвалось из-за моего решения. Но и соврать не смогу. Эта ложь убьет меня раньше, вытравит душу и сердце ядом, брошенных с усмешкой слов. Сделает меня такой же, как Лорка, а я не хочу становиться ей. Не хочу.

– Если… – губы едва выдыхают первое слово и снова прижимаются к футболке, греясь о тепло, спрятавшееся под ней.

Такое родное тепло. Тепло, которому невозможно врать. Тепло, рядом с которым моему сердцу не страшны никакие морозы…

– Если…

Я просовываю ладонь под футболку, обжигаясь заледеневшими пальцами о мерные удары. Те самые, что слышала каждое утро, просыпась, и под которые засыпала каждую ночь. Я слушаю их, смаргивая слезы. Слушаю гулкое биение, без которого мое сердце остановится и превратится в безжизненную ледышку. Закусываю губы, ласково обводя тонкий шрам у левой груди, и всхлипываю, почувствовав ладонь Назара, накрывшую мою.

– Если…

Шепот, повторяющий начало моего признания. Шепот, которому под силу все, но сейчас я мотаю головой, прося этим движением Назара ничего не говорить. Мне не хватит сил, если попрошу вслух. Не хватит воздуха сказать то, что рвет душу в клочья, выворачивая их наизнанку. Слишком больно думать о том, что все оборвется, и нет сил врать.

– Если… я… – вжавшись в спину, закрываю глаза, набираю в ноющую грудь воздуха и на выдохе все же говорю, – Если я брошу балет… что-нибудь изменится?

– Нет. Почему что-то должно измениться?

– Не знаю, – всхлипнув, прижимаю губы к футболке и мотаю головой в ответ на вопрос:

– А если я брошу архитектуру, что-нибудь изменится?

– Нет. Никогда. Для меня важно другое.

Я все же срываюсь в слезы, когда Назар оборачивается и обнимает меня, целуя лоб, глаза, щеки, губы. Целует, согревая собой, своим теплом и шепотом, которому под силу все:

– Мне важна ты. Только ты. Все остальное – нет. Если ты хочешь бросить балет, значит на это есть причины. И я поддержу любое твое решение, не спрашивая о них.

– Я не хотела в основной состав… Не хотела… А они… И тетя Рая…

Меня прорывает. Словно вместе со слезами, текущими по щекам, из меня рвутся слова, разорванные всхлипами на части. Но Назар их слышит. Слышит, обнимая. Слышит, целуя. А я, захлебываясь слезами, рассказываю все: про мерзкие Вовины ладони и про Лорку с Анькой, про их шуточки и крики хореографа. Рассказываю и никак не могу остановиться. Чтобы между нами не осталось никаких тайн, которые могут отнять у меня тепло, ради которого хочется жить.

58. Назар

Когда плачет маленькая девочка, ты можешь купить ей мороженое, погладить по голове и сказать, что пустяки не стоят ее слез. Но не тогда, когда плачет твоя… Здесь каждая слезинка будит лязгающее зубами животное, готовое рвать и метать. Каждая ее обида, какой бы маленькой ни была, – повод стереть в порошок тех, кто к этому причастен, и выжечь дотла мир, посмевший сделать ей больно. Опухшие от слез глаза Эвы и ее дрожащие губы – как красная тряпка для быка или команда «фас» для обезумевшего от злости пса.

Я баюкаю еле слышно всхлипывающую сквозь сон Эвридику. Баюкаю ее плечи, пропуская между пальцев вьющиеся пряди, а сам перебираю в голове наиболее доходчивые способы объяснить трем смертникам кого нельзя трогать ни в коем случае. Перед глазами медленно прокручиваются циничные картинки, в которых жестокость растет от одной к другой, но все они отметаются, как слишком гуманные и ни разу не компенсирующие даже сотой части Эвиных слез. Я хочу не просто крови – этого будет мало. Прогнать троих смертников через все круги ада, на которые только хватит моей фантазии, и напоследок вытравить в их мозгах калёным железом одну непреложную истину: «Нельзя обижать мою девочку. Никому и никогда.» Ведь я спрошу с каждого, обязательно спрошу. И мало не покажется.

Подтянув одеяло и укутав им Эвридику, я осторожно выбираюсь из кровати и с телефоном в руках спускаюсь по лестнице, чтобы сварить себе кофе и немного прочистить мозги. Последние варианты расправы зациклились на неторопливом пересчитывании костей колотушкой для отбивания мяса, и я достаю ее из ящика, взвешиваю в руке и возвращаю обратно – слишком просто. Сделав глоток черного, как смоль, эспрессо, выхожу с кружкой на балкон. Закуриваю сигарету и, посмотрев на цифры в уголке экрана, набираю номер человека с короткой кличкой в три буквы.

– Хан, хочешь развлечься?

– Насколько, Назар?

– Настолько, насколько захочешь, – выдыхаю дым носом и негромко смеюсь. – У тебя есть одно замечательное место. Очень подходящее для игр. Я хочу, чтобы ты кое с кем там поиграл. Запиши. Лариса Альсаева, Анна Савельева, Владимир Марипозов. Всю троицу можешь найти в балетной школе. Поищи в записях самых конченных клиентов и подари им, если не захочешь поиграть сам.

– Клиенты «Le Vice»? – уточнение, звучащее больше для обозначения границ дозволенного.

– Да.

– Запись сделать?

– Обязательно, Хан. Приятной игры.

Сбросив звонок, неторопливо докуриваю сигарету и в два глотка допиваю кофе. Идея, мелькнувшая ассоциацией к повторяющимся картинкам расплющивания костей в подвале, все больше нравится мне за свою простоту и практически отсутствующие границы фантазий у постоянных клиентов клуба. Я не смотрел записи с камер, но могу догадаться чем и как развлекались Гонины гости. Вдавив окурок в пепельницу, тяну вторую сигарету из пачки, но не подкуриваю, а, покрутив в пальцах, ломаю с кривой усмешкой на губах. Кто-то любит деньги и согласен за их шелест на все. Кто-то согласен заплатить за то, чтобы осуществить свои прихоти. Так почему бы не сделать приятное обеим сторонам? Одна получит бесплатную игрушку, а игрушка… Она на то и игрушка, чтобы ее мнения не спрашивали.

Две кружки кофе, яйца пашот поверх тостов, листья базилика. Я выкладываю приборы и прохожусь салфеткой по краю тарелок, оборачиваясь на звук шагов.

– Доброе утро, Эва.

– Доброе.

Ее ладони скользят по моей талии, сплетаясь за спиной, губы с привкусом мятной пасты касаются моих, а в фиалковых глазах искрится счастье.

Я едва удерживаю себя в руках, чтобы не расстегнуть пару пуговиц на рубашке, которую Эва решила надеть вместо халата, но не могу отказать себе в удовольствии – провести кончиками пальцев по ее спине вдоль позвоночника. Под тонкой тканью не оказывается лифчика, я натыкаюсь лишь на резинку трусиков. И скользнув по ним ниже, накрываю упругие ягодицы ладонями, прижимая Эвридику к себе плотнее. Ее руки поднимаются выше, обхватывают меня за шею, а ноги, потерявшие опору, обвивают бедра. И снова поцелуй. Уже не такой безобидный и мимолетный. Эва целует меня жарче, выдыхает остатки воздуха, чтобы через мгновение прильнуть всем телом и прогнуться назад, открывая шею моим губам.

– Эва…

Рядом с ней я вечно голодный и летящий с катушек мальчишка. Все же перехватываю ее, подкидывая чуть выше, чтобы спуститься губами ниже, к ложбинке груди, поймать по очереди вздыбившие ткань соски и прорычаться от несправедливости – мне мешает рубашка, и я хочу целовать Эву, чувствуя вкус и аромат ее кожи, упиваясь ими. Вот только время неумолимо, а мы, проспавшие все будильники, опоздаем, если не остановимся. С сожалением и обещанием продолжить вечером ровно с этого момента, мягко касаюсь губ,