Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Безграмотное заявление уральцев, напечатанное потом в неполном виде в «Искре», наделало в партийной среде Женевы много шума. Некоторые большевики им были очень смущены. Например, Красиков говорил, что нужно проверить, не есть ли это фальшивка, пущенная в обращение, чтобы скомпрометировать Ленина и показать, какие «болваны» за ним идут. Меньшевики, конечно, подвергли уральский документ ожесточенной критике, в частности, Плеханов писал о «нелепой идее дважды нелепой диктатуры трижды нелепых уфимских и прочих представителей». Через 48 лет после появления заявления уральских представителей приходится признать, что оно действительно исторический документ. Идея так называемой «диктатуры пролетариата», дорогая Плеханову, осуществляется именно в форме указанной «трижды нелепыми уфимскими и прочими представителями». Кто может теперь отрицать, что мы живем в эпоху, когда взращивание с помощью коммунистической партии диктаторов превратилось в разветвленную политическую индустрию, и те, кто называет себя наследниками Ленина, ввозят в разные страны диктаторов в сталинских фургонах или приготовляют кандидатов в диктаторы из местного сырья. Далеко не лишено исторической пикантности, что заявление уральских представителей написано, по словам Б.И. Николаевского, Трилиссером, будущим членом коллегии ГПУ и организатором Иностранного отдела сего кровавого учреждения[369].

На меня «бомба» уфимских, уральских и пермских комитетов не произвела тогда столь потрясающего впечатления, как на Мартынова[370], а все-таки очень смутила. Чем конкретно может быть «диктатура пролетариата» – в этом я, как и многие другие, без всякой критики принимавшие это требование Программы партии, плохо разбирался. Все это было совершенно непродуманно и туманно. Диктатура пролетариата представлялась мне скорее всего в виде энергичного напора, безличной акции масс, совсем не требующей особой, возвышающей над всеми, власти личности, какого-то пригибающего всех к земле Бонапарта. Чтобы в партии был «Наполеон» – такого абсурда мысль не допускала. Против этого бурно восставало чувство самого элементарного демократизма. Я очень хорошо помню, что немедленно после прочтения резолюции уральских комитетчиков две мысли меня охватили. Первая – узнать скорее, что о ней скажет Ленин. И вторая, впервые меня укусившая: нет ли во властной централизованной организации, проповедуемой Лениным, некоторых опасных сторон, тех, что меньшинство называет «бонапартизмом»? С Лениным я увиделся в тот же день. Резолюцию уральцев он дважды прочитал очень внимательно.

– Откуда вы ее взяли?

– Мне дал ее Мартынов.

– А что он сказал по этому поводу? – Я рассказал.

– Мартынов, – заметил Ленин, – кудахчет, как глупая курица, ничего другого от него ждать нельзя. Резолюция, несомненно, чрезвычайно глупа, но впадать от нее в истерику нечего, пишутся вещи и более глупые.

Больше ничего Ленин к этому не добавил. Разговор на эту тему он просто оборвал. Что он тогда думал – об этом можно гадать, но следует напомнить, что через 15 лет, став у власти, он поучал: «… волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим… Советский социалистический демократизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит… Необходимость единоличия… признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 272, 308).

После указанной встречи и еще одной, во время которой Ленин с тем же ожесточением говорил о необходимости раската партии, я, по ряду чисто личных причин, не видел его в течение более недели. Снова увидев его, я ахнул. Он был неузнаваем. Постепенное нервное изнашивание его организма, очевидно, происходившее в течение многих недель, теперь было явно. У него был вид тяжко больного человека. Лицо его стало желтое, с каким-то бурым оттенком. Взгляд тяжелый, мертвый, веки набухли, как то бывает при долгой бессоннице, на всей фигуре отпечаток крайней усталости. «Вы больны»? – спросил я. Ленин дернул плечом и ничего не ответил. Обычно во время наших прогулок от моста через озеро до одного дома на route de Lausanne, от которого мы повертывали назад, Ленин шагал быстро, энергично. «Мне нужно размяться от долгого сидения», – говорил он. Теперь он шел медленно, вяло, еле передвигая ноги. Он ничего не говорил. Нарушая это довольно тягостное молчание, я спросил – как идет его работа, подвигается ли она к концу?

– Ни одну вещь я не писал в таком состоянии. Меня тошнит от того, что я пишу и выправляю. Мне приходится насиловать себя.

Слова показались загадочными. В чем он насилует себя? Желая навести его на ответ, я осторожно спросил: «Вы действительно решили идти на раскол?» На это, после всего, что я слышал от него во время предыдущих встреч, я получил столь неожиданный ответ, что он вверг меня в изумление. Смотря на меня с каким-то раздражением, Ленин сказал:

– Об этом не может быть и речи! Неужели вы думаете, что я стану вот на этот мост и буду кричать: да здравствует раскол! Политический деятель, подготовляющий большую кампанию, должен помнить пословицу: не зная броду, не суйся в воду. Затевая войну, нужно тщательно обдумать всю диспозицию, подсчитать силы у себя и у противника. Нужно принять меры, чтобы не зашли в ваш тыл и не обошли сбоку. Нужно уметь нейтрализовать враждебные вам или не понимающие вас силы. Меньше всего нужно задевать Плеханова, это большая сила, в нем следует видеть человека, случайно плененного меньшевизмом. Аксельрода за все его выверты и статьи следовало бы крыть матерными словами, но, считаясь с тем, что это чучело пользуется еще авторитетом в партии, приходится сдерживать себя. Если раскол сейчас невозможен, приходится сожительствовать с меньшинством.

В том, что я только написал, несомненно, чего-то не хватает. На страницах моих воспоминаний уже приходилось подчеркивать, что по ряду причин, а не только потому, что изменила память, я не всегда могу указать достаточно ясно аргументы, которыми Ленин мотивировал некоторые свои мысли, хотя они представляли очень большой интерес. Так было с его речью, предшествующей заявлению, что он убежден дожить до социалистической революции. То же самое и в данном случае. Из того, что сказал Ленин, точно помню отдельные выражения, вроде: «об этом не может быть и речи», «с моста не буду кричать», «не зная броду, не суйся в воду», «не задевать Плеханова» и т. д., но остается неясным, почему вместо требования раскола Ленин вдруг заговорил о сожительстве с меньшинством и какие соображения он привел и привел ли в защиту такого решения. Мне кажется, он чувствовал, что его угрозы полным расколом пугали многих большевиков и вызывали у них сопротивление. Ведь не один я их слышал. Они долетали до комитетов России, до ушей большевиков – членов Центрального комитета, а в нем замечались тенденции примириться с меньшевиками. Известно, что член