Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

ко мне весьма благожелательно. Она охотно говорила со мною о Петербурге, Уфе, о жизни Ленина и ее в ссылке в Сибири, в Лондоне и, так как он меня интересовал не только как политик, организатор партии, а как человек, не отказывалась отвечать на вопросы, которые в связи с этим я ей ставил. Правда, она иногда делала это с осторожностью, но тогда ее осторожность была очень далека от той, которая сквозит в ее книге воспоминаний о Ленине. Я спросил однажды Крупскую – есть ли у Владимира Ильича терпение, терпеливость?

– Как понимать терпение? – ответила она. – Если под ним понимать упорство, настойчивость, усидчивость, то кто же не знает, что эти свойства у Ильича в таком количестве, как ни у кого. Нужно было, например, видеть, с каким упорством сидел Ильич за разными словарями, синтаксисами и грамматиками, желая поскорее изучить иностранные языки. Если же под нетерпеливостью понимать стремление к возможно скорейшему исполнению желания, конечно, у Ильича есть и это. Когда мы отсылаем в Россию в какой-нибудь комитет или к какому-либо товарищу письмо с просьбой ответить на интересующий нас вопрос, Ильич не терпит замедления и, не получив скорого ответа, делается нервен, адски ругает русскую неаккуратность и неповоротливость. Ильич – волевая натура. К нему с аршином мещанского терпения подходить нельзя. Овладевшее им желание он немедленно осуществляет. В Сибири, если на него нападало желание идти на охоту, он шел охотиться, не считаясь ни с погодой, ни с тем, что другие указывали на невозможность охоты в такую погоду. В начале 1900 г. срок нашей ссылки кончался, мы могли легально и спокойно выехать из Сибири. Но последние недели Ильич так рвался выехать из Сибири, что не хотел дожидаться даже нескольких дней, что оставались до окончания срока. Тут уж пришлось убеждать его не быть столь нетерпеливым.

Разговор с Крупской происходил на rue de Foyer – в кухне-приемной. Ленин, сойдя к нам из верхних комнат, спросил, о чем идет беседа. Крупская, явно смущенная, передала свои слова в весьма туманной и смягченной форме. Даже и в таком виде ее рассказ Ленину, видимо, не понравился. «Это все лишнее», – сухо заметил он, давая Крупской понять, что нечего выносить наружу то, что происходило и происходит в его «уголке». Я мог заметить, что после этого случая она на мои расспросы о Ленине стала отвечать очень скупыми, почти ничего не говорящими фразами. Если исключить разговор о Ленине, беседы с Крупской на другие темы не представляли для меня интереса. Я ее уважал, но в интеллектуальном отношении видел в ней очень обыденного человека. В ней не было ничего яркого, индивидуального. Таких революционерок, наверное, было сотни, и среди них она принадлежала – я сказал бы – к категории неженственных женщин. По какому-то поводу я рассказал ей, что люблю духи и что в Киеве рабочие кружка[371], который я посещал в качестве пропагандиста, зная мою слабость, подарили мне флакон духов. Крупская расхохоталась. Презент духов социал-демократу пропагандисту она сочла не только глупостью, а каким-то нарушением партийных правил. Сама она, в том можно быть уверенным, никогда на себя капельки духов не пролила.

Лепешинский уверял, что лет пять до этого, в ссылке в Сибири, Крупская была очень красива. Как-то не верилось, а если бы это и было так, минусом ее была ее вульгарность. Ленин был моментами крайне груб, невежлив, в лексиконе его было немало самых базарных выражений. У Крупской их, конечно, не было, тем не менее она была вульгарна, тогда как к Ленину этот эпитет, по моему мнению, все-таки не подходит. Своего мужа Крупская называла, как и другие, «Ильичем» – это резало мне ухо. Крупская обычно выражалась уверенно и авторитетно, но в этом не было ничего своего. Все от альфы до омеги заимствовано у Ленина. На языке всех нас было тогда более чем достаточно разных прописных революционных истин и quasi[372] истин. У Крупской их был излишек. В России прописные истины, провозглашаясь громко, свидетельствовали о смелости говорящего, за них людям могла грозить тюрьма. В Женеве подобные истины теряли свой волнующий, опасный характер, делались потертой ходовой монетой. «Искра» в Женеве совсем не воспринималась так, как «Искра» в России. Я это почувствовал скоро после моего приезда, привыкнув к тому, что, не прячась ни от кого, могу свободно читать всякие революционные издания. Поэтому, когда Крупская с каким-то особым нажимом и учительским тоном провозглашала истины, вроде «русский рабочий живет плохо», «наш крестьянин бесправен», «самодержавие – враг народа», – я каждый раз от этого съеживался.

Немедленно должен сказать, что этого Крупская никак не могла заметить, как не могла заметить, что мне с нею скучно. Крайне ценя «доступ» к Ленину и зная, что жены имеют или могут иметь влияние на их мужей, я тщательно избегал всего, что могло бы раздражить Крупскую, ее обидеть и на этой почве вызвать изменение отношения ко мне Ленина. На недостаток внешней почтительности и внимательности с моей стороны Крупская не могла пожаловаться. Моя «неискренность» может вызвать порицание – пишу, что было. И вот, несмотря на отсутствие каких-либо видимых причин, я заметил, что благожелательное отношение ко мне Крупской падает и переходит во враждебность. Это развивалось постепенно. Началось с перемены тона при разговоре со мною. Исчезли шутки, встречи стали холоднее, ответы на вопросы – лаконичнее. Следующим этапом было уже избегание меня. Открыв дверь, Крупская, еле отвечая на мое приветствие, быстро уходила наверх, не вступая со мною в разговор. Если представлялся случай, пускала по моему адресу какую-нибудь шпильку. Не помню хорошо, когда это было, кажется в середине марта – я, как всегда, пришел к четырем часам к Ленину. Крупская, увидев меня, не отворяя полностью дверь, а держа ее полуоткрытой, заявила, что Владимира Ильича нет дома и что вообще «нужно перестать ему мешать, так как всем известно, что он обременен очень важной работой». Так как накануне, прощаясь со мною, Ленин сказал «до завтра» – для меня было очевидно, что Крупская лжет и ее заявление – демонстрация.

– Позвольте спросить, то, что вы говорите, исходит от вас, или вы передаете желание Владимира Ильича?

Крупская не успела ни ответить, ни захлопнуть дверь, как раз в этот момент в кухню-приемную вошел Ленин и быстро подошел к входной двери. Бросив вопрошающий взгляд на Крупскую, потом на меня, он спросил: «В чем дело? Что случилось?» Я ответил, что «ничего не случилось», только Надежда Константиновна сказала, что «вас нет дома и вообще я не должен вам мешать». У Ленина лицо мгновенно стало каменным, скулы покраснели. Не глядя на Крупскую, он сказал:

– Чтобы это впредь не повторялось, я на входной двери для тех, кого приглашаю,