Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

за колхидским золотым руном. По своей внутренней структуре каждое из этих испытаний сводится в конечном счете к проникновению в труднодоступное и хорошо защищенное пространство, в котором находится более или менее очевидное воплощение, символ могущества, сакральной силы и бессмертия.

Но подобного рода «трудный путь» мы встречаем не только в упомянутых выше посвятительных или героических испытаниях. Этот мотив обнаруживается и во множестве иных контекстов. Укажем в качестве примера весьма сложные обходы определенных храмов (Барабудур), паломничество к святым местам (Мекка, Хардвар, Иерусалим и т. д.), страдания аскета, который находится в вечном поиске пути к самому себе, к «средоточию» своего существа. Эта дорога трудна и полна опасностей, ибо речь здесь идет в конечном счете о ритуале перехода от профанного к сакральному, от иллюзорного и преходящего к вечному и истинному, от жизни к смерти, от человеческого к божественному. Прорыв к «центру» равнозначен освящению, инициации. Прежнее профанное и мнимое существование сменяется новым — истинным, прочным, исполненным силы и мощи.

При более тщательном исследовании диалектика сакральных пространств, и прежде всего диалектика «центра» кажется внутренне противоречивой. Во множестве мифов и обрядов подчеркивается, сколь трудно человеку без ущерба для себя проникнуть в «центр»; с другой стороны, целый ряд мифов, символов и ритуалов свидетельствует о доступности этого «центра». Паломничество к святым местам — весьма нелегкое предприятие, но ведь любое посещение церкви также является паломничеством! Мировое Древо недоступно, однако в первой попавшейся юрте можно без труда установить дерево, равнозначное Древу Мировому. Путь, ведущий к «центру», нелегок и опасен, но при этом любой город, любой храм, любое жилище находятся в центре Вселенной. Проникновение в лабиринт и выход из него есть посвятительный ритуал в высшем смысле слова, и тем не менее любое существование, даже самое спокойное, можно уподобить движению по лабиринту. Муки и испытания, пережитые Одисеем, воистину необыкновенны, однако всякое возвращение к родному очагу «равноценно» возвращению Одиссея на Итаку.

146. «Тоска по раю». — В общем, все рассмотренные выше символы и соответствия доказывают, что, несмотря на все качественное различие сакрального и профанного пространств, человек может жить только в подобного рода сакральном пространстве. И если оно не открывается ему в иерофании, человек конструирует его сам, опираясь при этом на каноны космологии и геомантии. А потому, хотя «центр» и мыслится расположенным в каком-то «далеком месте», на проникновение в которое могут рассчитывать одни лишь посвященные, тем не менее оказывается, что каждый дом построен в самом «центре мира». Можно сказать, что одна группа традиций свидетельствует о стремлении человека без всяких усилий оказаться в «центре мира», другая же подчеркивает трудность, а следовательно, особую заслугу, достоинство, с которыми связан акт подобного проникновения. Конкретную историю каждой из этих традиций мы пока можем оставить в стороне. Тот факт, что первая из этих традиций, облегчающая и оправдывающая устройство «центра» в самом жилище человека, обнаруживается почти повсеместно, позволяет считать ее если не безусловно самой древней, то, по крайней мере, в высшей степени многозначительной и характерной для человечества в целом. В ней ясно отразилась определенная грань человеческого бытия в Космосе — то, что можно было бы назвать «тоской по раю». Здесь мы имеем в виду стремление без усилий оказаться и всегда пребывать в средоточии мира, реальности и сакральности, иначе говоря, естественным образом выйти за пределы человеческого существования и вернуться к божественному способу бытия, или, как сказал бы христианин, к состоянию, предшествовавшему грехопадению.

Кроме того, отождествление столба в доме с осью мира, отмеченное у первобытных племен, равно как и исследованная нами в другой работе (Le problème du chamanisme, р. 44 sq.) вера в возможность относительно легкого контакта, общения между Небом и Землей, позволяют говорить, что свойственное человеку желание естественным образом попасть в сакральное пространство, в «центр мира» и прочно в нем утвердиться было гораздо проще удовлетворить в архаических обществах, нежели в пришедших им на смену развитых цивилизациях. В самом деле, с течением времени цель эта становится все более труднодостижимой. Мифы о героях, которые одни только и способны проникнуть в «центр», встречаются тем чаще, чем более сложной и развитой становится порождающая или распространяющая их культура. Представления о личной заслуге, доблести, индивидуальной силе, посвятительных испытаниях играют все более важную роль; их питает, поддерживает и обосновывает растущее влияние магии и идеи личности.

Однако в обоих случаях «тоска по раю» обнаруживается с одинаковой силой. Даже там, где в целом преобладает традиция тщательно охраняемого «центра», мы встречаем множество его «эквивалентов», расположенных на различных уровнях и все более доступных для человека. Можно, пожалуй, говорить об «облегченных вариантах» «центра», подобно тому, как и у Древа Жизни и травы бессмертия имеются «облегченные варианты» в магии, фармакологии и народной медицине (п. 111), ведь любое волшебное или лекарственное растение в конечном счете обретает способность послужить им заменой. В общем, с какой бы точки зрения ни стали мы рассматривать диалектику сакральных пространств, в ней неизменно обнаруживается «тоска по раю». Эти феномены чрезвычайно показательны, а их анализ может послужить предварительным этапом и даже внести существенный вклад в разработку подлинно философской антропологии. Главная их ценность в том, что они ясно демонстрируют следующее: человеческим коллективам, находящимся, если воспользоваться общепринятой терминологией, «на этнографической стадии», вполне доступна та духовная позиция, которую от сложных и логически связных систем теологии и метафизики отличает в сущности лишь относительная бедность средств выражения (ограниченных символами, обрядами и суевериями). Но именно эта простота и элементарность выразительных средств и придают особую убедительность реализуемому с их помощью духовному содержанию. Как бы то ни было, их подлинность, важность функций, выполняемых ими в жизни первобытных или полуцивилизованных народов, доказывают, что проблемы метафизики и теологии вовсе не являются недавними «изобретениями» человеческого ума или же какой-то преходящей аномальной фазой в духовной истории человечества.

Но парадоксальную диалектику сакрального пространства — разом доступного и недоступного, единственного в своем роде, «потустороннего», трансцендентного, и в то же время воспроизводимого по воле человека — подобную диалектику следует изучать и с другой точки зрения. Она полностью подтверждает то, что было сказано выше об амбивалентности сакрального (п. 6). Мы видели, что сакральное влечет к себе и отталкивает, приносит пользу и таит опасность, дарует бессмертие и убивает. Эта амбивалентность отражается и в формировании весьма сложной и противоречивой морфологии сакральных пространств. Негативные качества сакральных пространств (недоступность, опасность, чудовища-стражи и т. п.) следует, несомненно, истолковывать через «устрашающие» аспекты сакрального (табу, угроза и т. д.), и наоборот.

И наконец, еще несколько слов об