Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

родившихся от девяти отцов. Одеты они были одинаково, и было у них девять острых мотыг и девять наточенных топоров. Прошли братья полдороги до медного моста и встретили там Пресвятую Деву; она спустилась по веревке из воска и спросила у них: Куда путь держите, девять братьев от девяти отцов, одетые на одно лицо? — Идем мы к горе Галилейской, чтобы срубить дерево райское. — Не трогайте райское дерево, ступайте к Иону за гнойниками его, срежьте их, отрубите и бросьте в бездну морскую» (Ch. Pavelescu, Cercetari asupra magiei la Romanii din Muntii Apuseni, Bucarest, 1945, р. 156). Действие относится к мифическим временам, когда райское дерево не было еще срублено, и тем не менее оно происходит сейчас, в данный конкретный момент, когда Ион страдает от своих гнойников. Заклинание не ограничивается простой апелляцией к могуществу Пресвятой Девы, ибо любые силы, даже силы божественные, действуя в пределах профанной длительности, рассеиваются и исчезают; оно восстанавливает другое, магико-религиозное время, то время, когда люди действительно могли отправиться в рай, чтобы срубить райское дерево, а Пресвятая Дева самолично нисходила по небесной лестнице. И это не аллегорическое, но реальное возрождение: Ион со своим недугом — современник встречи Богоматери с девятью братьями. Одновременность с великим мифологическим событием — необходимое условие эффективности любого магико-религиозного ритуала. И если попытку Кьеркегора выразить удел христианина в формуле «быть современником Христа» рассмотреть в подобном свете, то она будет казаться нам менее революционной, чем прежде: Кьеркегор лишь представил в новых терминах обычную, естественную позицию архаического человека.

Периодичность, повторение, вечное настоящее — эти три качества магико-религиозного времени помогают нам уяснить конкретный смысл негомогенности этого кратофанического и иерофанического времени по отношению к профанной длительности. Подобно всем прочим важнейшим актам человеческой жизни (земледелие, охота, рыбная ловля, сбор плодов и т. д.), превратившимся впоследствии, хотя и не вполне, в занятия профанные, обряды были открыты богами или предками. Воспроизводя ритуал или важное действие (охота и т. п.), люди всякий раз имитируют архетипическое деяние бога или предка; деяние, совершившееся в начале времен, т. е. в мифическое время.

Но целью подобного повторения является также возрождение мифического времени богов и предков. Так, отправляясь в плавание, начальник моряков на Новой Гвинее олицетворяет мифического героя Аори: «Он облачается в одежды, которые, согласно мифу, носил Аори. У него, как и у Аори, черное лицо, а в волосах — лове, подобное тому, которое Аори снял с головы Ивири. Исполняя танец на кровле, он широко размахивает руками, словно Аори, раскидывающий свои крылья… Один рыбак рассказывал мне, что отправляясь (со своим луком) за рыбой, он представляет себя самим Кивавиа. Он не просил у этого мифического героя милости и помощи: он отождествлялся с ним» (F.E. Williams, цит. у Lévy-Bruhl, La mythologie primitive, р. 163–164). Иначе говоря, рыболов живет в мифическом времени Кивавиа подобно тому, как отождествляющий себя с Аори мореход живет в сверхисторическом времени своего героя. Становится ли он сам этим героем или всего лишь превращается в его современника, в любом случае меланезиец переживает мифическое настоящее, которое невозможно спутать с какой-либо профанной длительностью. Воспроизводя архетипическое деяние, он проникает в сакральное историческое время, и подобное проникновение может совершиться лишь при условии отмены времени профанного. Особая важность, которую имеет эта отмена для архаического человека, выяснится для нас вполне в дальнейшем.

150. Восстановление мифического времени. — Посредством любого ритуала, а следовательно, и любого важного действия (охота, рыбная ловля и т. п.) первобытный человек входит в «мифическое время». Ибо «мифическую эпоху, дзугур, следует мыслить не только как прошлое, но и как настоящее, а также будущее — в качестве длящегося состояния, а не законченного периода» (А.Р. Elkin, цит. у Lévy-Bruhl, Mythologie primitive, 7). Этот период — «творческий», поскольку именно тогда, in illo tempore, был сотворен и упорядочен Космос, а боги, предки или культурные герои открыли людям архетипические образцы всякой деятельности. In illo tempore, в эпоху мифа было возможно все. «Виды» еще не обрели четких границ, а «формы» все еще оставались «текучими» (память об этой «текучести» прорывается даже в весьма сложных и тщательно разработанных мифологических традициях, ср., например, у греков эпоху Урана, Кроноса и т. д., п. 23). Та же текучесть форм, но уже на противоположной «оконечности» времени, является одним из знамений эсхатона, того момента, когда «история» завершится и весь мир начнет жить в сакральном времени, в вечности. «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком и т. д.» (Исайя, II, 6). Тогда nec magnos metuent armenta leones[65] (Вергилий, Ecloga, IV, 22).

Следует подчеркнуть важность этого стремления, очевидного в любом обществе, на любом уровне развития, стремления восстанавливать мифическое время, время начал, Великое время. Подобное восстановление есть результат всех мифов и всех сколько-нибудь существенных человеческих действий. «Ритуал — это воспроизведение одного из фрагментов изначального времени… Изначальное время служит образцом для всех времен. То, что произошло однажды, повторяется бесконечное число раз. Чтобы понять жизнь, достаточно знать миф» (Van der Leeuw, L’homme primitif et la religion, р. 120, 101). Насколько верна формула Ван дер Леува «достаточно знать миф, чтобы понять жизнь», мы более точно определим при анализе структуры и смысла мифа. Пока же отметим две ключевые характеристики мифического времени (или, в зависимости от контекста, времени сакрального, магико-религиозного, иерофанического): 1) его повторяемость (в том смысле, что всякое существенное человеческое действие его воспроизводит), 2) хотя оно и считается сверхисторическим, находящимся по ту сторону всяких случайных событий, в определенном смысле — в вечности, сакральное время имеет свое «начало» в истории; «начало» это совпадает с тем моментом, когда божество творит или организует мир, когда предок или культурный герой устанавливает прообраз какой-то деятельности и т. д.

Для архаического сознания любое начало есть illud tempus, а следовательно, некий «просвет», выход в сферу Великого времени, в область вечности. Марсель Маусе удачно заметил, что «религиозные явления, разворачивающиеся во времени, вполне логически и законно считаются происходящими в вечности» (op. cit., р. 227). В самом деле, каждое из этих «религиозных явлений» постоянно повторяет архетип, иначе говоря, воспроизводит то, что имело место «вначале», в тот момент, когда определенный ритуал или обладающий религиозным смыслом поступок были впервые открыты человеку и тем самым вошли в историю, обнаружились в ней.

В дальнейшем мы более подробно покажем, что в перспективе первобытного мышления история совпадает с мифом: всякое событие (всякое обстоятельство, всякий факт, обладающий определенным смыслом) уже в