Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

зрения первобытного человека, то чаяние «новой эры», ознаменованной воцарением нового владыки, покажется не только вполне искренним, но и совершенно естественным. К тому же для начала «новой эры» даже не требуется нового царствования: достаточно брака, рождения ребенка, постройки дома и т. д. С помощью какого угодно средства беспрерывно возрождаются мир и человек, исчезает прошлое, «вычеркиваются» прежние грехи и заблуждения. Какую бы конкретную форму ни получали все эти способы возрождения, цель у них одна: упразднить протекшее время, отменить историю через постоянное возвращение in illo tempore (см. Archetypes et repetition, гл. II–III).

Возвращаясь в этой связи к аборигенам Фиджи, отметим, что сотворение мира они воспроизводят не только по случаю коронации нового владыки, но и всякий раз, когда под угрозой оказывается будущий урожай (Hocart, p. 190). Когда космические ритмы отклоняются от нормы и человеческой жизни в целом грозит опасность, фиджийцы ищут спасения в возврате in prin-cipium; иными словами, они ожидают восстановления, обновления Космоса, причем — это следует специально подчеркнуть — не через частное исправление отдельных аномалий, но именно благодаря полному возрождению Вселенной. Аналогичные представления объясняют нам особую роль «начала», «нового», «девственного» и т. п. в магии и народной медицине («нетронутая вода», «новый кувшин», символика «дитяти», «девственницы», «непорочности» и т. д.). Мы видели (п. 149), что магия реактуализирует мифическое событие, гарантирующее действенность лечебного средства и исцеление больного. Символика «нового», «непочатого» также переводит в общий временной план нынешний, актуальный поступок и архетипический акт мифа. Как и в случае с подвергшимся опасности урожаем, излечение больного достигается не через какое-то частное улучшение, но благодаря новому началу, полному обновлению, предполагающему возврат in illo tempore (при этом вовсе не обязательно, чтобы сама знахарка, совершающая обряды, ясно представляла их «теоретическую» подоснову: достаточно, чтобы соответствующие обряды действительно опирались на эти «теории» и логически из них вытекали; ср. п. 3).

Сходные идеи, видоизмененные, разумеется, неизбежными искажениями и аномальными «наростами», обнаруживаются в горном деле и металлургии (ср. Eliade, Metallurgy, Magic and Alchemy, passim). С другой стороны, в основе церемонии инициации («смерть» ветхого и «рождение» нового человека) лежит надежда на то, что протекшее время, т. е. «история», может быть уничтожена, а время может начаться заново. И если водная и лунарная символика играла столь важную роль в духовной жизни архаического человека (п. 63), то именно потому, что она делала очевидным, «прозрачным» беспрерывное уничтожение и восстановление «форм», циклическое исчезновение и возрождение, вечное возвращение (в конечном счете — вечное возвращение к истокам). На всех уровнях бытия — от космологии до сотериологии — идея регенерации связана с понятием нового времени, иными словами, с верой в абсолютное начало, в некоторых случаях доступное для человека.

155. Полное возрождение. — Подобная жажда возрождения отразилась также в мифах и учениях о циклическом времени, которым мы посвятили специальную работу «Archetypes et repetition». Понятие циклического времени, вера в вечное возвращение, в периодическое уничтожение Вселенной и рода людского, за которым должно последовать возникновение новой Вселенной и нового, «возрожденного» человечества, — все эти верования свидетельствуют прежде всего о желании, о надежде на периодическое обновление истекшего времени, «истории». В сущности, подобный цикл представлял собой Великий Год (если воспользоваться хорошо известным понятием греческой и восточной культур): Великий Год открывался Творением и завершался хаосом, т. е. полным смешением всех элементов. Космический цикл включает в себя Сотворение, «существование» (=«историю»: истощение, вырождение) и «возврат к хаосу» (ekpyrosis, рагнарек, пралайя, Атлантида, апокалипсис). С точки зрения структуры Великий Год относится к обыкновенному «году» так же, как «месяц» — ко «дню». Но в контексте настоящей главы нас прежде всего интересует надежда на полное возрождение времени, которая очевидна во всех мифах и доктринах, связанных с космическими циклами; любой цикл начинается абсолютным образом, «с нуля», ибо все прошлое и вся «история» бесповоротно и окончательно упраздняются через мгновенное возвращение мира в хаос.

Итак, на всех уровнях человеческого бытия мы встречаем одно и то же неискоренимое желание — уничтожить профанное время и жить во времени сакральном. Более того, мы находим стремление и надежду возродить время во всей его целостности, иными словами, через преображение длительности в вечное мгновение обрести способность жить — жить «человеческим», «историческим» образом — в вечности. Эта тоска по вечности до известной степени аналогична «тоске по раю», о которой мы вели речь в предыдущей главе (п. 146). Стремлению «спонтанно», по собственной воле переноситься в сакральное пространство и вечно в нем пребывать соответствует стремлению постоянно жить в вечности благодаря повторению архетипических деяний. Воспроизведение архетипов указывает на парадоксальное желание реализовывать идеальную форму (= архетип) в условиях человеческого существования, о желании пребывать в сфере длительности, профанного времени, — но при этом не нести его груза, иначе говоря, освободиться от его, профанного времени, необратимости. Отметим, что подобное стремление нельзя истолковывать как некую «спиритуалистическую» позицию, для которой земное бытие и все, что с ним связано, утрачивает смысл и лишь «спиритуалистическое» отрешение от мира обретает подлинную ценность. Напротив, «тоска по раю» свидетельствует о том, что человек стремится к конкретному, осязаемому раю и верит, что подобный рай достижим уже здесь, на земле, уже сейчас, в настоящий момент. В этом отношении архаические мифы и ритуалы, связанные с сакральными временем и пространством, можно, очевидно, сблизить с ностальгическими воспоминаниями о «земном рае» и о своего рода «данной в опыте» вечности, которая, как полагает человек, может быть доступна ему даже сейчас.

Глава 12. Морфология и функция мифов

156. Мифы, космогонические — мифы образцовые. «Вначале, — рассказывают полинезийцы, — не было ничего, кроме исконных Вод, погруженных во вселенскую тьму. Верховный бог Ио, пребывавший в “бесконечности пространства”, изъявил желание выйти из состояния покоя, — и тотчас же появился свет. Затем Ио изрек: “Да разверзнутся Воды, да возникнут Небеса, да будет Земля!”» Именно так, благодаря космогоническим словам Ио, и пришел к бытию мир. Вспомнив об этих «ancient and original sayings… the ancient and original cosmological wisdom (wananga), which caused growth from the void, etc.», полинезиец нашего времени Харе Хонги прибавляет с красноречивой нескладностью (см. Handy, Polynesian Religion, Honolulu, Hawai, 1927, р. 10–11). «И вот, друзья мои, существуют три важных случая, когда эти древние речения используются в наших обрядах. Первый — это оплодотворение бесплодного лона, второй — просветление тела и духа, третий и последний касается великого дела смерти, войны, крещения, повествований о предках и прочих столь же важных вещей, к которым имеют